Короткий период хрущевских реформ по праву вошел в жизнь советских людей как время оттепели. Одноименная повесть Ильи Эренбурга символизировала начало свежих веяний в литературе. Атмосфера затхлости и застоя стала уходить из газет и журналов. Власти разрешили печататься литераторам, вернувшимся из ссылок и концлагерей. Появились публикации на лагерные темы. Наибольшее потрясение в обществе вызвала повесть А. Солженицына "Один день Ивана Денисовича". Я помню, как в институтской библиотеке была установлена очередь на журнал "Новый мир", опубликовавший эту повесть. Единственный экземпляр журнала буквально передавался из рук в руки. Мнения о повести были весьма разноречивы.
Многие молодые люди моего поколения, воспитанные со школьной скамьи на советских бестселлерах "Как закалялась сталь" и "Молодая гвардия", уже в студенческие годы читали произведения Юрия Трифонова, в которых показ реального быта, лишенного лакировки, обнажал неприглядную сторону советской жизни. Но и для них описанные в повести события воспринимались нелегко. Судьба заключенного, который был обычным трудолюбивым советским гражданином, а не "врагом народа", удивляла вдвойне. Нам внушали, что советская власть без причины не осуждает. Но по сюжету повести становилось понятно, что герой попал в лагерь несправедливо. Он не совершал никаких преступлений перед обществом, и поэтому его не за что было наказывать. Вместо неприязни у читателя возникало полное сочувствие и симпатия к этому несчастному человеку. Рассказанное Солженицыным по существу подтверждало наши догадки и предположения о необоснованности репрессий, а также все то, о чем говорил Хрущев в своем партийном докладе.
Повесть производила очень сильное эмоциональное впечатление. Впервые прозвучавший на страницах литературного произведения живой язык героев сильно контрастировал с выхолощенной манерой классиков социалистического реализма и подкупал своей свежестью.
Многие из поколения наших родителей, сформировавшиеся под прессом сталинщины, отнеслись к литературным новшествам с большой осторожностью. Еще до Солженицына, когда появился роман В.Д. Дудинцева "Не хлебом единым", в Наташиной семье (куда я попал после женитьбы), принадлежавшей к советской правящей элите, прозвучали нотки возмущения тем, как был изображен стиль жизни советских чиновников. В их клане, где было три лауреата Сталинских премий, считалось даже обидным находить что-то общее с героями романа. И хотя каждый из лауреатов происходил из низов, единое желание было - откреститься от своего прошлого и подчеркивать свою теперешнюю принадлежность к высшему слою новой советской интеллигенции.
События, описанные в "Одном дне Иван Денисовича", не вызвали у старшего поколении семьи никакого сочувствия, что меня очень удивило. В Москву только что вернулся Наташин дед, который провел в ссылке 17 лет. В свои почти 60 лет он был репрессирован как бывший меньшевик, несмотря на то, что после установления советской власти он не занимался никакой политической деятельностью. Создавалось впечатление, что его дети (четыре дочери и сын) не радовались возвращению отца и продолжали верить в правильность приговора, вынесенного ему во время сталинщины. И хотя извещение о реабилитации пришло раньше, чем он вернулся, эта новость долго держалась в тайне от нас. Никто не решался произнести слова о торжестве справедливости. Что-то препятствовало в семье осуждению произвола сталинского режима. Причина, по-видимому, уходила в те далекие годы, когда после ареста и ссылки семья приняла как должное эту карательную меру властей, а, может быть, даже считала ее вполне оправданной. Не секрет, что в те страшные годы ужас загонял людей, подобно затравленным животным, в угол и лишал их рассудка.
Как складывалась благополучная жизнь у детей репрессированного меньшевика, - для меня это осталось тайной. Судя по развитию дальнейших событий, я мог бы предположить о существовании некоего компромисса с властями, на который пошла семья. Только подобное соглашение могло гарантировать детям ссыльного получение политической благонадежности и доверия режима. Всем, кто жил в период сталинского террора, известно, что беспрепятственное продвижение по профессиональной лестнице и в общественной жизни, происходило лишь с ведома чекистов. Трое из детей "врага народа" стали членами компартии, хотя их анкетные данные, включающие сведения о репрессированном отце, не могли быть незамеченными сканирующим оком чекистских служб.
Всем было известно, как отправляли в ссылки семьи "врагов народа", с каким недоверием относились власти к семьям репрессированных, с какими трудностями встречались родственники тех, кто был осужден по 58 статье. Режим обрекал этих людей на вымирание. Одновременно с этим чекисты старались использовать некоторых из этих несчастных людей как заложников, предлагая сотрудничество, взамен на отречение от отцов и матерей, на слежку за окружающими, на доносы и предательство. Эти патриоты-опричники, став непревзойденными мастерами сталинской инквизиции, разрушали нацию не только физически, но и лишали ее человеческой морали и нравственности. Если бы специалисты по социальной психологии занялись изучением феномена сталинского террора, то они без труда зарегистрировали бы параметры деформации, которую претерпело национальное сознание популяции, жившей в этот период. К сожалению, этот кошмар ХХ века по сей день не заинтересовал социопсихологов. Может быть, эта наука еще недостаточно окрепла, чтобы изучать такие сложные социальные и политические недуги общества.
Интересную историю из жизни своей семьи рассказала нам и опубликовала в печати Надежда Кожевникова. Ее дед, отец писателя Вадима Кожевникова, активно сотрудничавшего с советской властью, принадлежал до большевистского переворота к партии меньшевиков. Почувствовав в начале 20-х годов надвигающуюся опасность, он нашел в себе силы, чтобы уйти из общественной и политической жизни, и тем самым как бы заживо похоронил себя. Он прекратил всякое общение с окружающим миром и ограничил свою жизнь четырьмя стенами комнатной клетки, надевал только то, что у него осталось к моменту принятого решения, и демонстративно отказывался от всего, что было произведено при сталинской власти. Он до минимума свел отношения с семьей сына. Так этому бывшему меньшевику удалось избежать участи Наташиного деда.
Старшее поколение семьи без оговорок разделяло советскую имперскую политику. Восстание в Венгрии в 1956 году вызвало бурю проклятий в адрес неблагодарных венгров, получивших свободу от советских освободителей Моя тёща Н.А., вернувшаяся с заседания партийного актива МГУ, на котором обсуждалась резолюция, одобряющая подавление восставших, была так возбуждена, что долго не могла остановить стенания и непрерывно повторяла: "Венгрию потеряли, Венгрию прос-ли!". Им даже в голову не приходило, что сталинские методы управления страной не годятся для цивилизованного народа.
Свободное копирование
