Наступила осень 1939-го года.
Мир ждал войны, но в Ромейках, как в старом дворе, так и в новых: у нас, у Володи, у Неревича – всюду царила атмосфера довольного, уверенного спокойствия. На лето в Ромейки съехались все. Приехала Леля, потом ее муж в своем автомобиле из Варшавы. Маруся гостила целое лето, но отпуск Шрамченко скоро кончился и он уехал в Ченстоховку. Яша и Павлик, оженившись, тоже со своими женами были в Ромейках. Они были очень представительны по наружности, а по характеру добры, деликатны и неопытны в жизни. Они были влюблены в своих жен и под их влиянием. Жена Павлика, доктор медицины, устроилась на службу в госпиталь в Сарнах, и Павел собирался поступать там же на небольшую должность. Двое самых младших Юра и Фалик, окончив гимназию, наслаждались, как и все, приятными летними каникулами в родительском имении.
– Нечего волноваться, – говорили все в один голос, – заберет Хитлер, что ему надо и успокоится. Сюда то он, наверное, не полезет. Что ему здесь делать здесь в нашем, заброшенном на краю Польши под советской границей, углу. Болот наших, что ли не видал?
Один Валентин Михайлович ходил мрачный, а его предостережения о надвигающейся опасности, раздражали всех.
– И чего он каркает как ворона; охота портить себе и нам всем настроение, – говорили сердито.
А де Вассаль предложил маме, Леле и мне поездку в Почаев.
Вы же там не были, ни монастыря, ни Чудотворной иконы не видели. Надо поехать пока я здесь, – говорил он.
Да, обождите, хоть два-три дня. Пусть выяснится положение. Лида, не езжай, не время теперь, – просил Валентин Михайлович.
– Что он там говорит, не слушайте. Какое такое положение, нам-то что до этого, – уговаривал нас де Вассаль. И мы поехали. По дороге застряли в песке. Надо было выйти из автомобиля и с полверсты толкать его, пока выбрались на лучшую дорогу.
В Почаеве, стоя на высоком холме, я смотрела с чувством печальной отчужденности, на расстилавшиеся за Советской границей, поля, луга, деревеньки, уходившие и терявшие свои очертания в синеватой глубине далекой России. Не знала я тогда, что смотрела на нее в последний раз.
Вечером пошли в собор на вечернюю службу. За исключением пяти-шести человек и нас, там никого не было. Горели немногие свечи и один только священник совершал скромно, словно про себя, богослужение.
Чудотворная икона была немного спущена и висела в воздухе на лентах, – такая маленькая, обыкновенная как все другие – знакомая.
Нигде, ничего замечательного, чудесного, я не находила. Неожиданно в этой обыкновенности и простоте, я почувствовала постоянность – вечную, неизменную и Величие непостижимое всеобъемлющее. Я стала молиться, все сильней и сильней, теряя ощущение места, времени и самой себя. Опомнившись, оглянувшись вокруг: все было по прежнему.
Выйдя из собора, мы молча шли. Уныние, или неясное предчувствие чего-то грозного, охватило меня.
– Вот, Лелечка, подует ветер и разнесет он нас, как траву перекати-поле, по всему свету белому, – произнесла я задумчиво.
– Еще что скажи. Побольше слушай Валентина, еще не то заговоришь; все эти страхи от него, – сказала сердито Леля.
Свободное копирование
