Мирное время - 8

Мои домашние работы и занятия представлялись мне очень важными, требующими скорого исполнения. И не успевала я кончить чего-нибудь одного, как появлялись новые неотложные дела. Я научилась вязать, вышивать и немало времени отдавала заботам об одежде; но не потому, что всегда любила хорошо одеваться, а потому, что муж мой, мне казалось, всегда сравнивал мой вид и наружность с другими женщинами. Меня это обижало.

«Не могу же я быть моложе и красивее всех на свете, ведь если любит по-настоящему, то не за это», думала я с болью.

Домашние заботы и дела так заполняли мое время и мысли, что я не заметила, как муж постепенно стал отходить от меня. Я привыкла и мне казалось понятным, что его целый день нет дома: то он во дворе распоряжается, то верхом на лошади объезжает поля, то в лесу, то на охоте, а вечерами всегда у папы. Но последнее время я заметила, что не только дня, но почти одного часа не бывало, который он провел бы дома со мной.

– И где это ты пропадаешь, Валя? Я никогда тебя не вижу, – наконец спросила я его.

– Не знаешь где? Днем в поле на работах, а вечером надо обо всем с папой посоветоваться. Да не задерживай; прикажи обед подавать, скорей, скорей. Мне некогда. Да, кстати, где мои рубашки? Не могу найти. Дай мне чистую, – нетерпеливо бросал он.

– Хорошо, я тебе достану, когда вернешься с поля, – удивляясь необычности его просьбы, ответила я.

– Да нет. Мне сейчас надо. Не могу же я ходить грязный, как шмаровоз, – сердито добавил он.

«Удивительное дело, – думала я, – и что это с ним сделалось. Утром же одел чистую и она еще вполне хороша. Раньше, бывало, никак с него рубашки не стянешь, будет ходить в одной, пока скандала не устрою. А теперь только то и делает, что меняет их, волосы помадит и даже часто нос пудрит».

И так завелось каждый день. Не успевает войти в дом, как кричит:

– Обед готов? Скорее, скорее! – и проглотив исчезает.

По утрам муж вставал рано, я много позже.

В то утро, проснувшись, я продолжала лежать, освобождаясь от впечатлений тяжелого сна.

Сквозь щель в слегка колыхавшихся портьерах, пробивался луч солнца и, отражаясь от зеркальца на туалетном столике, прыгал «зайчиком» по потолку. Машинально следя за его игрой, я припоминала: «Какой это день сегодня? Да, воскресенье, и видно чудесный день. Хорошо бы собраться всем вместе и поехать на пикник на реку и выкупаться. Все поехали бы с удовольствием. Володя только безнадежный. Настоящий медведь сделался. Сидит там у себя на пасеке и никуда его не вытащишь. А Валя? Какой-то он теперь странный: взгляд отсутствующий, словно ни меня и ничего кругом не видит; молчит, курит, куда-то торопится».

Все время, пока я так лежала и обдумывала план дня, через две приоткрытых двери соседней и следующей за нею видно было Валентина Михайловича. Он сидел за письменным столом и что-то быстро писал.

«И что он может так долго и так много писать так рано?» подумала я.

Минут через пять, не то кто-то его вызвал, не то он сам вышел.

Сорвавшись с кровати и, пробежав в его кабинет, я прочла на оставленном, мелко исписанном листке бумаги:

«Звездочка моя!

Буду ждать тебя, как всегда, на нашем месте в конце сада. Когда услышишь выстрел, выходи. Если бы ты знала, как я…»

Словно что-то ошеломляюще больно ударило меня. Мысли оборвались, спутались и, как бы боясь увидеть то страшное огромное, что ударило меня, я , оторвавшись от письма, бросилась назад и дрожа, и не понимая, что случилось, зарылась под одеяло, точно стараясь спрятаться от надвигавшегося на меня несчастия.

Потом видела, как вернулся Валентин Михайлович, что-то дописал и, взяв письмо, вышел.

Во время чая, я подавленно молчала. Он занятый, как всегда последнее время, своими мыслями, не замечал меня.

«Что же это такое может быть? Здесь же некому писать любовные письма, положительно некому. А все же я видела это, читала… наверное,» – не в состоянии понять и поверить, думала я.

За годы нашей совместной жизни я привыкла думать, что все наши дела, стремления, заботы, радости и горести – все общее; и они были такими. Но я не отдавала себе отчета, что несмотря на это и кроме этого, у каждого из нас могли быть отдельные, свои личные мысли, желания, чувства. Я ошибочно считала, что они тоже у нас общие.

Теперь, не в сидах отделить себя от него, я с прежней доверчивой откровенностью, обратилось к нему.

– Валечка, – сказала я, войдя в его кабинет, – я утром прочла начало твоего какого-то письма…

Он испуганно глянул на меня.

– Скажи, что это за письмо? Кому ты его мог писать?

Он молчал.

– Скажи же, зачем ты его писал и для кого? Ну скажи!

Он продолжал неловко молчать, что-то думая.

– Валя, ты же, я верю, всегда мне все говоришь. Я твоя жена и тебя люблю, – продолжала я ласково, дотрагиваясь до его руки и желая погладить ее. Он дернул ее, но потом оставил. Заметив его первое движение, я отстранилась.

– Марусе, – сказал он тихо, глядя куда-то в пространство.

– Марусе?.. ты… ты правду говоришь?

– Да, Марусе, – бросив на меня холодно-любопытный взгляд, подтвердил он.

– Это же невозможно, она же сестра моя, – сказал я и, несмотря на холод, веявший от него, почувствовала как бы облегчение. – Ты же ей как брат, разве может она смотреть на тебя, как на мужчину? А кроме того, она такая, такая не… – я хотела сказать «неинтересная».

– Какая же она «такая»? – не давая мне кончить и, глядя вызывающе, спросил он.

Вся съежившись под этим его взглядом, я робко произнесла.

– Я… я ничего плохого не хотела о ней сказать. Я только не понимаю. Для меня муж не только сестры, но и подруги, как брат. Я бы ни за что не смогла. Мне это, как святотатство кажется.

– Не осуждай ее. Она не виновата. Это я… я. Она боролась всеми силами против меня. А я начал вовсе не думая, что это так может кончиться, – говорил в волнении Валентин Михайлович, стараясь оправдать мою сестру, очевидно не только в моих, но в его собственных глазах.

– Раз, – продолжал он, – проходя, я заметил, как она насупившись, что-то ковыряла. Мне она показалась такой забавной, что я, шутя, бросил в нее цветок. Она даже не взглянула. Следующий раз, я опять так сделал. Меня это смешило. Потом я каждый раз, проходя, бросал в нее цветок. Она делала вид, что не замечает. Наконец. Раз сказала: «Оставьте меня в покое, а то я скажу Лиде». «Говорите, – сказал я весело, – она ничего против иметь не будет». И я продолжал мою, как я думал, невинную игру. Но раз она подняла цветок. Мы разговорились. После этого мы часто стали разговаривать по-дружески. Чем дальше – то больше. Я не заметил, когда и как это началось, что я увлекся, – закончил он.

– Валя, Валя, что же теперь будет? – горестно сдвигая брови спросила я.

– Не знаю. Ты обожди. Это пройдет. Со всяким может случиться.

– Мне это очень, очень больно. Я не… не могу, – всхлипывала я.

– Потерпи. Я это кончу, недели через две. Знай только одно, что тебя я никогда не оставлю, – смягчаясь, сказал он.