Из рук в руки - 4

* * *

Примерно в середине августа – это был 1920 год – подходя к дому со стороны сада с корзинкою помидоров, я услышала громкий мужской голос, повелительно отдававший приказания:

– Степан, скажи чтобы напоили лошадей! Как не напомню, то никто не подумает. Да, позови сюда…

Обойдя кусты, я увидела, не веря своим глазам, на крыльце русского офицера. Хотя его мундир не носил знаков офицерского отличия, но по его уверенной, видимо, привычной манере отдавать приказания, по его военной выправке сразу видно было офицера.

Послушно вытянувшись перед ним, внизу стоял у ступенек солдат.

«Что за наваждение? – совсем картинка из старой русской армии», недоумевала я, проходя через черный ход на кухню. «Однако это подозрительно, почему опять появились военные?» – продолжала я размышлять.

Офицер поместился у нас в доме, а солдаты его отряда, оставались где-то во дворе.

Вечером, приготовив на веранде скромный ужин, – макароны с творогом и помидоры – мы пригласили нашего гостя к столу. Несмотря на то, что он производил впечатление очень располагающего к себе, интеллигентного человека, ужин прошел очень неприятно и томительно. Гость наш буквально ничего не говорил, словно немой был; на все наши попытки завязать разговор и на наши вопросы он только изредка и невнятно мычал: «да, нет».

На другой день, оказалось, что он мог говорить, так как сказал мне:

– У вас, кажется, очень красивый сад. Интересно посмотреть. Может вы не откажетесь показать мне его?

В саду я пошла с ним по главной тополевой аллее. Летом через Ромейки пронеслась сильная буря с грозой и повалила один из тополей. Неприбранный, он лежал поперек дороги, преграждая ее.

– Мы легко можем перебраться через него, – сказал офицер, подходя к упавшему дереву.

Когда мы взобрались на широкий ствол тополя, он быстро соскочил, и протянул мне руки, чтобы помочь сойти. Потом обхватив меня, задержал дольше, чем это нужно и можно было.

– Вы не боитесь оставаться со мной наедине здесь в саду? – отпуская меня, спросил он.

– Я, чего же мне бояться? – ответила я с удивлением.

– Как чего? Я же большевик, а большевики, вы знаете, многое себе позволяют и часто очень нехорошее.

– Какой вы большевик, в вас ничего нет большевистского. Вы настоящий русский офицер.

– И все же я большевик, – сказал он печально и задумался.

Чтобы миновать тополь, я пошла назад с ним боковой дорожкой.

Он оставался у нас несколько дней. Между нами возникла большая симпатия.

Перед отъездом он вырезал на колонке веранды свое имя, рядом с уже раньше вырезанным кем-то сердцем, пронзенной стрелой. Прощаясь наедине, мы в первый раз, но горячо поцеловались.