* * *
В конце каникул наша семья, собравшись на веранде пила по обыкновению чай. Кучер Юрко, вернувшись с Антоновки, привез почту: письма, газеты, журнал «Нива» с иллюстрациями в красках картин с последних выставок. Папа сразу же развернул газету.
– Что, что такое? – в волнении начал он.
Все оглянулись на него. Папа, с нахмуренными бровями, быстро проводя глазами по строчкам газеты, продолжал:
– «Вчера, двумя выстрелами из револьвера на улице в Сараево убит эрц-герцог Франц-Фердинанд.»
– Лида, читай громко, – добавил он, точно желая убедиться, правильно ли прочел и понял. Я четко, старательно, прочла сообщение.
– Какое безобразие и кому он мешал. Убить человека невинного, ни за что ни про что! – возмущался папа, – и кто его знает, что еще из этого может появиться, – добавил в раздумье и опять взялся за газету.
Я продолжала рассматривать «Ниву», мама наливать чай и намазывать маслом хлеб для малышей, Володя, задумавшись, молчал.
Не прошло много времени, как другое, на этот раз грозное и уже затронувшее нашу жизнь, событие потрясло всех:
– Мобилизация!
Приказы молодым мужчинам одним, потом сразу же другим являться на указанные в повестках сборные пункты: уходили некоторые из наших рабочих и, конечно, многие из мужиков на деревне. Было жутко и больно за тех, кто уходил и за тех, кто в их семьях оставался.
Вечером в столовую, где мы сидели за ужином, вбежала горничная и испуганно заявила:
– С деревни пришли призывные и хотят… – не успела она окончить, как комната наполнилась молодыми парнями. Папа быстро встал им на встречу, и я с удивлением заметила, что он побледнел и испугался. Никогда раньше не случалось, чтобы мужики входили к нам в дом, а в особенности целой толпой и без позволения.
– Мы, барин, пришли с тобой попрощаться. Нас вот на войну забирают! – начали они громко и несколько вызывающе.
– Что ж, братцы, видеть вас я рад, а прощаться с вами мне очень тяжело и печально. Бог даст увидимся. Вернетесь домой живы и здоровы – мы вас ждать будем.
Смягчившись, они горько продолжали:
– Эх, барин, кто вернется, кто и нет! Мы просить тебя хотим. Вот останутся сироты наши: дети, жинки, батьки. Коли понадобится им что, не откажи, помоги, не обижай их. А мы…
– Будьте совершенно уверены, все, что могу, я сделаю для них; всем сем могу, поддержу и помогу. Скажите, чтобы в нужде всегда приходили ко мне. Я им никогда ни в чем не откажу, – говорил растроганно папа.
– Спасибо, барин. Будем надеяться на тебя, и прощевай, может колись еще зобачимся.
– До свидания, братцы, и да хранит вас Господь Бог.
Медленно, молча потупившись, они один за другим оставили комнату.
Долго сидели мы подавленные этим прощанием, ничего не говоря и как бы совестясь нашим благополучием. Никто из нашей семьи не уходил: папа был уже стар, а Володя молод. Никто не шел и из семьи Неревича.
Приближалось время Володиного отъезда в гимназию, а моего в Киев.
«Бедный Володя, не хочется ему ехать, надо много заниматься, последний год, экзамены; недаром он ходит, как туча и все думает», сочувственно поглядывая на него, размышляла я.
Оказалось, причина этому была другая. Пришел день, когда собравшись с духом, Володя заявил родителям, что он собирается идти на войну.
– С ума ты сошел, Володя, тебе в гимназию надо собираться, а не на войну, – не веря своим ушам и даже рассердившись, сказал папа, – а кроме того, тебя и не примут, ты по летам еще не подходишь, – закончил, подумав и успокоившись, папа.
Однако, через некоторое время, Володя, вернувшись с почты, радостно сообщил, что он получил ответ на поданное им тайком от нас прошение. Его уведомляли, что на войну его послать не могут, но он может поступить в юнкерское училище и, после окончания ускоренного военного времени курса, его могут отправить на фронт.
– Володенька, милый, подумай, это ведь тебе не лошадей купать на речке, да песни распевать, – упрашивала его мама, – там ведь, убить могут, ранить, ты же еще малень… – маленький, чуть не вырвалось у мамы с языка, – молоденький. Кончай сначала гимназию, а потом пойдешь.
– Нет, мама, пока я окончу гимназию и война окончится, – упрямо на своем стоял Володя.
– Володя! Неужели тебе хочется кого-то убивать или хоть ранить, разве ты это можешь делать? – уверенная, что это очень убедительно и неоспоримо, говорила я.
– Не «кого-то», а немцев, чего лезут, – бурчал Володя.
– Хорошо, но и тебя же могут убить.
– Почему меня вдруг так сразу и убьют, не такой же я маленький и беспомощный, как вы все думаете, – не желая больше слушать, закончил Володя.
Ни мольбы мамы, ни уговоры папы: ничто не помогло. Мы почти одновременно выехали из Ромеек. Володя в юнкерское училище, а я в свою школу в Киев.
Свободное копирование
