Самым интересным днем в году был престольный праздник нашей Варваринской церкви, 4-го декабря. Я особенно любила вечернюю службу в церкви. Свечи горели не только у икон, но и на карнизе под куполом, вокруг все церкви.
Священник просто и проникновенно читает молитвы. В ответ ему церковь наполняется пением, скрытого вверху за балюстрадой, хора. Торжественно и дивно звучит, то подымаясь вверх к небесам, то опускаясь вниз к земле, «Отче Наш» Архангельского. Служба долгая. Под конец чувствуется усталость. Хор также, словно утомившись, поет все тише и тише: «Свете тихий, Святые Славы»… Свечи догорают и чувство мира, спокойствия и дремоты предстоящей ночи охватывает всех.
Утром архиерейская служба. Совсем иная – величавая, символическая.
Днем большой обед. Гусь жаренный, конфеты, мороженое. Вечером бал для старших классов. Сколько волнения, беспокойства.
– Ксеня, завяжи мне сзади бант от передника.
– Шура, у тебя есть пудра? Я тебе дам духов. Подержи два пальца, я завяжу на них бантик.
– Да зачем он тебе, ведь нельзя же.
– А я спрячу под пелеринку, а после осмотра приколю.
Входим парами в зал. Вдоль стен стулья. Все рассаживаются, а мы с Шурой не хотим. Стали у колонны и дальше ни шагу.
– Что вы стоите, идемте, сядем, вот прилипли к колонне, – тянут нас подруги.
– Не пойдем, – шепчем мы.
– Почему же, что будете здесь стоять так?
– Да, лучше будем стоять, чем там сидеть под стенкой, как на выставке.
Между тем военный оркестр уже играл штраусовский вальс, и молодые люди стали подходить и приглашать. Неожиданно, я увидела молодого человека, который решительными шагами направлялся в нашу сторону. «Не может быть, чтоб это он ко мне», испуганно подумала я. Шура красивее, у нее нос ровный, а у меня курносый… Ах!… Он поклонился мне и ждет.
Шура подтолкнула меня сзади, и вот я закружилась с ним по скользкому паркету. Первый раз в жизни мужская рука обхватывала мою талию, а другая сжимала мою.
– Вы первый раз на балу, в каком вы классе? – спрашивает он.
Мое же внимание было сосредоточено на одном: чтобы как-нибудь по неосторожности или по другому чему-то, он не притянул бы к себе поближе. Ученицы старших классов нас предупреждали, что на прошлом балу один так прижал к себе Тамару, нашу красавицу, что она чуть не расплакалась и, хотя не была виновата, но после этого многие в Мариинском ее долгое время «презирали».
Вальс кончился и мой кавалер отвел меня на место и, поклонившись, ушел. Взволнованная, я схватила Шуру за руку и потащила ее вон из залы.
– Ах, Шурочка, если бы ты знала, как я стеснялась, как я стеснялась: в голове кружилось и все кругом крутилось, почему не знаю. Он… Он… Что он обо мне подумал, только он больше наверное меня не пригласит… Идем лучше, идем отсюда.
– Да идем, я тоже не хочу здесь больше оставаться, – обиженно согласилась со мной Шура, – пойдем лучше в буфетную. Там по крайней мере есть бутерброды, пирожные и мороженое есть.
Для успокоения и утешения мы, проглотив несколько пирожных, уселись с ней на диванчике в одном из классов, превращенных в гостиные.
– А ты танцевала? – спросила я.
– Нет. Кругом подходили, приглашали, а я и глаза боялась поднять. Думала, если посмотрю, то кавалер подумает, что я напрашиваюсь и умираю от желания танцевать с ним. У меня тоже свое самолюбие есть, как по-твоему?
– Лида, Шура, куда вы исчезли? – сказала, входя Ксеня. – Вас там кавалеры спрашивают, идем в зал.
– Не пойдем. Сидеть там под стенкою, как куклы в лавке… Нет! Если кто хочет, то может и сюда прийти. Вот и все, – заявили мы.
Это было так убедительно, что Ксеня и другие присоединились к нам. Никто из нашей компании в залу под стенку не ходил, а кавалеры должны были нас отыскивать в гостиных.
Свободное копирование
