Глава 5
После смерти Сергея Павловича Королева я продолжая работать в его фирме, но мне стало немного скучно. Первые десять, ну, может, пятнадцать лет, когда мы работали в областях, в которых до нас никто не работал и где никто ничего не знал, было необычайно интересно и увлекательно. А через двадцать лет, когда за плечами — тысячи пусков, все начало приедаться. Манило только то, что было в новинку, а когда новизна исчезла, азарт пропал, я по-прежнему работал на космос, но основные мои интересы уже лежали в иной сфере.
Через несколько лет после смерти Королева я ушел из фирмы и стал преподавать — это была, так сказать, официальная сторона моей деятельности. Сначала, еще при его жизни, преподавая на физтехе Московского государственного университета, а потом уже на Долгопрудной, когда факультет выделился в специальный институт. Я читая лекции еще при жизни Королева, но окончательно перешел в институт после того, как его не стало. Наступил конец спортивно-романтической эпохи в космосе; для себя в свое время я поделил всю космическую деятельность на полет мечты и фантазии, спортивно-романтическую эпоху, нормальную инженерную деятельность. Когда началась нормальная инженерная работа, мне стало скучно, и я рванул, смотался. Ведь без романтики вряд ли что имеет для меня смысл. Но романтика умирает медленно, не сразу кончается, образуется некое пространство, в это пространство залезает нечто другое, чем я начинаю заниматься параллельно с прежним делом, и так у меня происходило всегда.
Если уж проводить параллели, то можно сказать и так: вот я женился, у меня изумительная молодая невеста, прекрасная молодая жена. Что будет через десять лет? Исчезнет юношеская эйфория, одержимость влюбленности, чувства войдут в берега. Нормальная жизнь, все успокоилось и пошло своим чередом, как и полагается в природе. Вот так я воспринимаю романтику и в любой профессии, как период острой влюбленности, которая неизбежно входит в свои берега.
Подобное произошло со мной, когда я начал заниматься искусством, еще продолжая активно работать в области ракетной техники. Искусство поначалу казалось мелочью, интересной мелочью в моей жизни — я имею в виду профессиональную жизнь, в обыденной жизни каждого здравомыслящего человека искусство занимает всегда большое место, — но постепенно эта мелочь стала увеличиваться, разрастаться и «съела» интерес к космосу. Но вот что забавно: все, чем я стал заниматься в искусстве, было связано с космосом, который мне осточертел, как не знаю что. И я углубился в дебри искусства безболезненно и естественно, не чувствуя, упаси Бог, никакой депрессии или дискомфорта при этом переходе. Просто потеря интереса к одному и проявление интереса к другому — мягкое перевоплощение. Сначала это «другое» держится как бы на свободных мощностях, когда у меня башка не занята основной работой и я сознаю, что это «другое» — не главное, второстепенное, хотя и небезынтересное, но все же не то, чем я должен заниматься. Но постепенно «другое» становится тем, чем я должен заниматься безотлагательно, а то, что я делал раньше, кажется мне уже второстепенным. Никогда это не имеет характера решений: я вот сидел, долго думал и решил, что с завтрашнего дня буду заниматься искусствоведением. Ничего подобного!
Повторяю, я еще весьма активно занимался ракетной техникой, зондами и прочим. Помню, как мы следили за погружением первого зонда в атмосферу Венеры, надеясь, что там есть жизнь. По мере погружения зонд сообщая нам ее температуру, сначала верхнего слоя — температура отрицательная, так и должно быть в атмосфере, мы очень довольны, потом нулевая температура, потом плюс один, два, десять, мы улыбаемся. Потом плюс двадцать — мы счастливы, потом вдруг тридцать, сорок, пятьдесят, наши лица вытягиваются, мрачнеют, и когда зонд сообщил какую-то огромную плюсовую температуру, мы были совершенно убиты. Там жить нельзя. Все. Вроде надо радоваться, что эксперимент удался, а у нас совершенно похоронный вид, потому что все мы надеялись, что Венера и Марс, самые близкие планеты к Земле, не обманут наших ожиданий, что на них мы найдем что-то. В особенности верилось в Венеру, потому что там много воды, облаков, и мы обнаружим, конечно, не бородатых венерианцев, не динозавров — какие-нибудь бактерии по крайней мере. А на этой планете такая температура, что все сваривается. Может быть, в этих условиях есть образцы жизни, мы не знаем, но это вполне вероятно, хотя бы потому, что существует же жизнь в Арктике при температуре большого минуса, и человек, который с этим никогда не сталкивался, скажет, что вода при данной температуре превращается в лед и жизнь там невозможна. Вроде все научно доказано, но вот белые медведи живут и не замерзают, живут и некоторые микроорганизмы. Однако не сразу это приходит в голову. Так что все возможно и на Венере.
Свободное копирование
