Учение в техникуме идет своим путем. Кроме литературы и прочих предметов, мы усиленно занимаемся математикой, тем более интересно, что ее преподает Петр Станиславович. С его именем и отчеством у нас получается маленький курьез. Скороговоркой мы говорим "Пёсстаниславич", но наш добрый учитель только смеется и говорит: "Возможно, я уже и действительно теперь старый пес".
Помаленьку я начала знакомиться с девочками. Особенного интереса из новых девочек у меня никто не вызвал. Обратила я внимание только на Мару Гешелину. Я писала раньше, что под влиянием Сережи Борисова я заочно полюбила еврейский народ, несчастный и гонимый в мире, но прекрасный. И вот я увидела первую еврейку. Но Боже мой! До чего она оказалась спесивой, несимпатичной, замкнутой! Казалось, что она презирает весь свет. Я была обескуражена. Правда, я до этого еще в 4-ой совшколе была в добрых отношениях с мальчиком - евреем из младшего класса. Это был умный, дружественный, хороший парень. Так у меня осталось двойственное впечатление от этих знакомств с евреями. Но Сережино мнение было для меня авторитетнее личных знакомств.
Между мной и Нюрой Кайдалиной пробежала черная кошка: уж не помню, из-за чего мы не поладили. Нюра перестала разговаривать со мной. Я демонстративно пересела на парту к Нине Филатовой, тем более что совместные занятия математикой нас очень сблизили. Я настолько пыталась овладеть математикой, что по вечерам до самого закрытия сидела и занималась в читальном зале, пока не закрывали учреждения. Устав считать да пересчитывать, я брала книгу Брема "Жизнь животных" и читала. Это у меня было вторым увлечением. Я так увлечена была решением задач, что помню, как один раз долго билась над решением геометрической задачи. Так и не решивши, легла спать. И вдруг я решила задачу во сне. Проснулась, зажгла коптилку и записала решение. Пришла на занятия, ребята проверили - оказалось правильно. Значит, бывают чудеса на свете! Хотя никто мне не поверил, что я решила во сне. Решили, что это розыгрыш.
Так шли занятия в техникуме, а дома наши дела были совсем плохи. Мы совсем обнищали. Жили в холоде и голоде. И самое тягостное было, что у нас страдает ребенок - Витюшка. Леля была всем воспитанием не подготовлена к такой жизни. Она была не предприимчива, не активна. И вот в один из зимних вечеров мы все были дома. Сидели при свете коптилки, комната наша представляла ледяной дом. Мы, навьючив на себя одежду, занимались своими делами. Я учила уроки, Витюшка щипал лучину. Что делали тетя Фина и Леля я уже не помню. Постучавшись в дверь, к нам вдруг заходит мужчина. Мы как сидели, так и уставились на него. Невероятно! Перед нами был Кутимов Григорий! И какой Кутимов! Прекрасно одетый, со своей красивой бородкой, цветущий красавец. Предложили ему сесть.
Он с места сразу начал разговор: "Ольга Владимировна! Я приехал сюда насчет сына. До меня дошли слухи, что Витя живет у Вас в ужасающих условиях. Мне это неприятно слышать. Я предлагаю Вам, поскольку Вы не в состоянии создать нормальные условия для воспитания ребенка, отдать его мне". Меня взорвало. "Мерзавец!", - думала я, - "а ты помог хоть чем-нибудь брошенному ребенку!". Чтоб не ввязаться сгоряча в разговор (помня наказы тети Фины), я встала, оделась и вышла на улицу.
Когда я вернулась, Григория уже не было. Леля и тетя сказали, что Витюшку не отдадим. Если жаль ему ребенка - пусть помогает. На другой день сижу я на перемене в классе, вдруг приходит девочка со второго курса и говорит мне: "Нина, Вас ждет в коридоре мужчина", - и игриво добавила, - очень красивый". "Кто бы это мог быть", - подумала я. Выхожу в коридор, смотрю - Григорий! Я сразу приняла холодный надменный вид. "Нина", - обратился ко мне Кутимов, - "мне надо серьезно с Вами побеседовать. Где бы можно было присесть?". Я провела его в комнату сторожихи и села, холодно ожидая начала разговора. Григорий был в своем репертуаре - начал с лести: "Мне известно, что хоть Вам и 17 лет, Вы имеете влияние на Ольгу Владимировну. Посоветуйте ей отдать Витю мне, пусть хотя бы на год, пока жизнь Ольги Владимировны не будет в материальном отношении нормальной. Вы сами должны понимать, что в таких условиях мой сын потеряет здоровье". "Почему бы Вам не помочь им, и не помогать в дальнейшем Вите?", - спросила я его. "Ну, это так сложно", - уклончиво ответил он. Тогда ведь законов-то об охране брошенных детей не было. На это я сказала: "Мы поговорим об этом дома, но я Вам ничего не обещаю, потому что для тети Фины разлука с Витей будет ударом. Вы и так уже причинили им много горя. За Вас они рассчитываются, а Вы преуспеваете". И встала, давая этим понять, что разговор с ним окончен. Я пошла в класс, а он пошел к выходу. Больше мы с Кутимовым никогда не встречались. Только ненависть к нему засела в мое сердце, как заноза, навсегда.
Дома я передала свой разговор с Григорием. Леля собиралась ехать в Улалу, Алеша хотел попытаться найти ей там работу. Тогда я сказала, что давайте отправим Витю к отцу на зиму. А там видно будет. Может быть, придется переехать в Улалу, устроиться и тогда взять Витюшку обратно. Все мы понимали, что здесь в наших условиях Витю просто можно было потерять. Как ни горько, как ни тяжело было тете Фине, в интересах ребенка она дала согласие на его отъезд.
Почему-то я не запомнила, как мы проводили Витюшку. Только теперь я представляю полностью, как велико было страдание моей бедной дорогой тети Фины. Вскоре Леля уехала в Улалу, и мы остались с тетей Финой, две горемыки. Но я была молода, почти весь день проводила в техникуме или в библиотеке и только вечером возвращалась в свой "ледяной замок". Можно представить, в каком печальном положении была тетя Фина. Сейчас у меня сердце разрывается, когда я пишу об этом.
Свободное копирование
