Опустел для меня Бийск. Я и рада была, что Верина жизнь устроена, но я-то лишилась общества моего милого друга, моей наставницы, помощницы и советницы. Осталась надежда увидеться летом.
Вера открыла полосу свадеб. Вскоре у Кутимовых вышла замуж Лена. Да еще какого бобра отхватила! Самого начальника бийской милиции. Это был латыш - коммунист. Внешне симпатичный блондин. Звали его Карл Карлович, фамилию забыла. Он был года на 2 моложе Елены. Ему дали квартиру в доме Акишевых, и Лена перешла туда, а немного погодя и все Кутимовы переселились к ним.
Кутимовы все-таки расчетливые люди. Как ни симпатизировала я Марии Владимировне, но мне не нравилось ее обращение с Ананием Павловичем, да и не только мне, но и тете Фине и Леле. Из-за них, Кутимовых, Анания раскассировали, то есть сняли с должности начальника тюрьмы, да и в партии, наверно, были неприятности. Кутимовы совершенно третировали его. Тетя Фина жалела его и говорила: "И зачем этот мужик связался с такими людьми, затолкал свою голову? Он добрый и бесхитростный. Но, видно, Бог наказал его за брошенных детей и покинутую жену. Ехал бы он обратно в Сростки к своему хозяйству и к семье. Там он - человек, все были бы ему рады. А здесь что? Одно только огорченье и бесчестье". Ему, должно быть, было плохо и одиноко. Иногда он спускался к нам, сидел с тетей Финой в кухне, и они беседовали.
Выпустили из тюрьмы Григория (на удивление всем!). К нам он и не заходил, а жил у Елены в доме Акишевых. С Лели он потребовал половину имущества, "позабыв", очевидно, что все ценное он увез с собой при отступлении. Мебель мягкая была Лелей продана при переезде к Таликовой. Отдала ему Леля только варшавскую кровать. По какому-то делу меня послали в дом Акишевых, и там я вновь увидела Григория. Прежняя спесь вернулась к нему. Я сидела в комнате и разговаривала с Леной, а в открытую дверь мне было видно, как в небрежной позе лежал на кровати Кутимов и курил.
Мне стало так обидно за Лелю. Лежит байбак и благоденствует! А моя бедная сестра! Сколько тяжелого перенесла она из-за этого белогвардейца. С него бы надо было спрашивать, а не с Лели и тети Фины! Как все это несправедливо! В эти минуты я лютой ненавистью ненавидела этого красавца - негодяя и обижалась на советскую власть (наказывает не того, кого следует).
Я ходила в школу, занималась домашними делами, а свободное время проводила большей частью у Марии Шаравлевой. Шаравлевы как и Кайдалины - исконные бийские крестьяне. Да, именно крестьяне. Бийск - старинный город. Первоначально он заселен был служивыми и крестьянами, потом появилась прослойка мещан. Благодаря торговле с Монголией позднее он стал купеческим городом. Но крестьяне сохранились.
У Марии отец был и по виду дремучим, заросшим бородой крестьянином. На горе в степи у них была пашня. Они сеяли пшеницу и другие с/х культуры. В ограде стояли телеги, под крышей плуг, висели бороны. Был скот. Помню Марусину мать. Высокая, сухощавая, бледная. Всегда одета во все темное. Она была очень богомольна. В доме их постоянно бывали монашки. Мария не любила этих женщин. Дом у них был интересен тем, что построен был связью, то есть комната и кухня соединялись коридорчиком с окном. Войдешь в коридор - направо дверь в кухню, налево в большую комнату. Когда мы с Марией оставались в доме одни, то она спускалась в подполье и доставала сметану, молоко. Потом брала с полки пышный хлеб, резала и приглашала меня за стол пообедать с ней. Иногда доставала из печи чугун со щами. Все это она делала для того, чтоб я хорошо поела. Бывая у нас, она видела, что мы нуждаемся и живем голодновато. Но жила во мне какая-то сатанинская гордость. Даже Марии, такой милой и доброй подруге, я не хотела сознаваться в своей нужде, показывать, что я голодна. Но всякими уловками она заставляла меня все-таки поесть. Я ей как-то рассказывала про алтайские кушанья. И вот Мария ухищряется накормить меня. "Ты знаешь, мама приготовила сметану, прямо алтайский каймак! Попробуй-ка вот!". Ем хлеб со сметаной - никакого каймака. Обыкновенная, правда, очень вкусная свежая сметана. Милый мой добрый дружок! Я понимала твои хитрости, они трогали меня, и я всей душой привязывалась к тебе. И теперь, когда все прежние подруги осуждают тебя за фанатичную религиозность (в советское-то время!), я понимаю тебя, нисколько не осуждаю (каждый по-своему находит утешение, когда разбита жизнь), по-прежнему люблю тебя и вспоминаю с благодарностью.
Свободное копирование
