В течении года несколько раз устраивались школьные вечера с танцами. На эти вечера приходили девочки и юноши из других школ. Танцевали в то время вальс (им открывался и закрывался вечер), польки, краковяк, падеспань, венгерку, крестьяночку, негритянский танец кекуок. Многим хотелось танцевать тустеп, но он считался неприличным, кафешантанным танцем и категорически был запрещен. Мне лично этот танец тоже не нравился: не было в нем ни красоты, ни грации, а отдавало от него чем-то грязным, блудливым. Все остальные названные танцы были красивы, грациозны и жизнерадостны.
Мне на вечерах этих танцевать приходилось не так-то уж много, потому что как члену школьного комитета приходилось отлучаться из зала и проверять, все ли хорошо обстоит на вечере, на местах ли дежурные и нет ли каких казусов. Из учителей только один Никанор Иванович иногда бывал на таких вечерах. Остальные "шкрабы" (так тогда модно было называть учителей) отсутствовали. Я любила танцевать. Партнеры у меня всегда были, правда, не в таком количестве как у Марии Якубской или Нины Беловой. Самым неизменным и самым приятным партнером был Ваня Кудин (учился он в другой школе). Внешне он был симпатичный. Высокий, мужественный, темноволосый юноша. Как-то во время танца он сказал мне, что его отец знал моего папу. Отец Вани в прошлом был управляющим у купца Хакина. А Хакин давал моему папе долгосрочный кредит. Вот таким образом наши отцы оказались знакомыми. А через это стали знакомыми и мы с Ваней. Это приятное знакомство было непродолжительным. На следующий год я перешла в другую школу, и наши пути разошлись.
В нашем 6-ом классе было больше 30 человек. Помню теперь их не всех. Из девочек я сразу выделила Марию Шаравлеву, Нюру Кайдалину, а через Марию познакомилась с Верой Александровой и Лелей Чеботаревой. С Ниной Беловой мы разошлись. По духу и настроениям мне как-то ближе оказались Мария и Нюра. Прелестная девочка была Мария Шаравлева. Добрая, восторженная, человек необыкновенной душевной чистоты. Нюра привлекала своей серьезностью не по годам, рассудительностью и какой-то надежностью. Казалось, эта девочка не изменит, не бросит тебя на полдороге. А в наружности ее примечательны были волосы. Роскошные, цвета спелой пшеницы необыкновенной гущины. Две чудные косы толщиной в девичью руку каждая, спускались ниже пояса. Ходила она в черненом, отороченном мехом черном женском полушубке, на фоне которого две ее тяжелые косы казались золотыми. Она любила рассуждать, хотя тон ее рассуждений большей частью был пессимистическим, иногда проскальзывали нотки самоуничижения. Но мне больше нравились серьезные люди (я не любила легкомысленных, пустых), поэтому я так сошлась с этими девочками, серьезными, думающими, мечтающими, только обе они разные: одна свет, другая тень.
Но обе они своими качествами напоминали мне милую Юлю Ардашеву. Мария хорошо пела и блистала в хоре, а Нюра считалась хорошей артисткой, в драмкружке была величиной. Правда, амплуа ее было - пожилые рассуждающие женщины. В пьесе "Бедность не порок" она просто блистала в роли матери Любушки. Последнюю, конечно, играла Мария Якубская. Уж блистала ли она игрой - не знаю, а красотой блистала. Пробовали на роли пожилых женщин меня, но я как актриса оказалась дуб дубом и меня отставили, найдя действительно перл - Нюру. Я не огорчилась крахом в театральном искусстве. Ведь зато в литературных делах и в общественной работе я чувствовала себя как рыба в воде. Каждому, как говорится - свое!
С мыслью о самоусовершенствовании я не рассталась. Нельзя распускаться, надо работать над собой! И почему-то была мысль, что надо готовить себя к трудной жизни, к подвигу. Побеседовав на эту тему несколько раз, Мария, Нюра и я решили создать кружок под названием "Кружнравис" (тогда ведь началась полоса, поветрие, когда в русском языке стали появляться, и в изобилии, сокращенные слова). Расшифровывалось это название так: кружок нравственного испытания. Поставлены были цели: воспитать в себе душевную силу, стоицизм, не бояться трудностей, иметь твердое железное слово, быть верным и преданным. Еще что-то было записано в нашем уставе, уже не помню, только помню, что не записали мы в этот устав доброту, великодушие. Не созвучно это было времени - так, наверно, считали мы.
Ставя перед собой такую задачу, мы как будто предчувствовали, что впереди у нас будет много тяжелого и много твердости и душевных сил понадобится нам. Правда, впоследствии более счастливая судьба оказалась у меня, хотя трудностей в жизни было и у меня достаточно. И эта наша юношеская душевная тренировка в будущем мне очень помогла. В особенно тяжелые моменты в своей жизни я всегда говорила себе: буду смотреть на это как на подвиг! И от этого мне становилось легче.
Не знаю, оставила ли эта наша непродолжительная затея какой-нибудь след в душе у Нюры. А вот у Марии оставила. В самый тяжелый драматический момент в своей жизни она проявила стоицизм и великодушие (о последнем мы не записывали в устав). Она совершила подвиг! Мария после школы стала работать машинисткой, уехала в Быстрый Исток (это под Бийском). Там она вышла замуж за райкомовца - коммуниста. Когда в З0-х годах перед коллективизацией началось раскулачивание, родителей Марии раскулачили, потому что сын, живший с ними вместе, в период НЭПа завел на базаре ларек с мелочной торговлей. Ясно, что перед мужем Марии встал вопрос о пребывании в партии. Узнаю Марию! Она сама великодушно освободила своего любимого и любящего мужа от принятия тяжелого решения: остаться в партии и расстаться с женой или наоборот. "Если мы останемся вместе, то ты будешь несчастным, а значит, и я тоже. Так уж лучше пусть буду я одна несчастна. Мне будет легче, что не ты покинешь меня, а я". Так она совершила свой жизненный подвиг, навсегда расставшись с любовью.
Свободное копирование
