В конце зимы 1918 года к нам неожиданно приехал дорогой, всегда желанный гость. С утра все разошлись по своим делам, и только мы с тётей в кухне готовили обед. Вдруг открывается дверь и в комнату входит мужчина в городском зимнем пальто и шапке-ушанке. Сняв шапку, гость сказал: "Здравствуйте, принимают в этом доме гостей?". Тётя Елена (она в это время что-то шуровала в печи) выглянула из кути и ахнула: "Серёженька!!!" Вытирая руки передником, она бросилась к вошедшему, и они обнялись. Я сразу поняла, что это Сергей, таинственный и легендарный в нашей родне Сергей Степанович Борисов.
Он снял шапку и пальто, и я увидела высокого черноволосого молодого мужчину. На алтайца он не похож, а похож, скорее, на казанского татарина. Чернобровый, прямоносый, большие чёрные глаза, над верхней губой щёточка усов.
Тётя представила меня гостю: "Серёжа, это дочка тётушки Нины, тоже Нина. Смотри, какая уже большая!" Серёжа подошёл и поцеловал меня: "Да, время идёт, дети растут". Он сел на лавку у стола и стал расспрашивать тётю о житье-бытье и рассказывать про свою дорогу до Талицы. Тётя ставила самовар, собирала на стол и вся светилась радостью и счастьем. Ведь этих свиданий со старшим сыном у неё было так мало. А именно этот сын был её любовью и болью. Всё сердце её изныло по нему. Сколько бессонных, наполненных тревогой ночей провела она. Сколько слёз пролила, - о том знали только тёмная ночь да подушка. Ей казалось, что сын, уехав на учёбу в Томск, пошёл по неправильному пути.
В 1905 году над семьёй разразилась гроза: старший сын Сергей, как политический был посажен в тюрьму. В то время это было горем и позором для семьи. Всё это отрицательно сказалось на служении и положении дяди Степана. Неоднократные обыски в доме, частые визиты пристава и даже исправника - всё это бросало тень на Борисовых. Многие стали обходить их стороной. Некоторые даже порвали знакомство. Но тётя Елена с её характером, как тигрица, защищала своего первенца. Что бы ни случилось с ним, она верила, что Серёжа хороший человек, он не может делать плохое, и эту же мысль внушала и в своей семье, и в своей родне. Например, моя мать, необразованная женщина, мало сведущая в политике, несмотря ни на что считала Сергея хорошим человеком, но только запутавшимся, и верила, что со временем он займёт должное положение. Ну, а умным считали Серёжу почти все в родне и чувствовали к нему невольное уважение.
После того, как Серёжу выпустили из тюрьмы, он остался в Томске и зажил своею особой, таинственной жизнью. Не знаю, сам ли он не стал учиться в университете или его не допускали туда. Отрывочно знаю, что одно время он работал в редакции газеты "Сибирская жизнь", кажется, метранпажем. Изредка он наезжал домой, на Алтай. И тогда тётя была вся воплощённая осторожность Закрывала ставни, задёргивала занавески и только следила, не подслушивает ли кто, не подсматривает ли. Серёжа смеялся над тётиными страхами и конспирацией и уж, конечно, вёл себя, как надо. Он ездил верхом в компании сестёр Агнии и Веры и других знакомых в горы. Дома в его приезды собирались друзья и родные и весело проводили вечера. Была музыка, песни, танцы. Особенно Серёжа любил смотреть на мамину пляску и слушать в её исполнении частушки. Я писала раньше, что мама была большая песенница и отличная плясунья. И вот Серёжа просит: "Эх, тётушка, потешь нас своей пляской с частушками". И мама пляшет под струнный домашний оркестр. Помахивая платочком, томно глядя из-под загнутых ресниц своими прекрасными синими глазами, она горделиво плывёт по кругу и припевает:
Эх, что ж ты стоишь
Моё сердце томишь?
Сам ко мне ты не подходишь
И другому не велишь.
Я любила по канавочкам
Цветочки сорывать.
Сердцу милого милёночка
Придётся забывать.
Ветер дует не надует
На дороженьку песку.
Милый молит не намолит
На меня младу тоску.
Мама знала множество частушек, и Серёжа записывал их. А иногда мать в узком семейном кругу запоёт свою любимую песню:
"Соловьём залётным
Юность пролетела.
Волной в непогоду
Радость прошумела"...,- и... расплачется.
После того, как уедет Сергей, в дом непременно является пристав с обыском. Но осторожную тётю Елену не проведёшь. Она весь дом переберёт и, если ей какая-нибудь книга или тетрадь не внушает доверия, то она спрячет её так, что сам чёрт не догадается.
Один раз после отъезда Серёжи показавшиеся ей подозрительными книги она спрятала в огороде под грядки с луком. Попробуйте - найдите!
Так и теперь тётя по старой привычке осторожничала. Днём она задёргивала оконные занавески, а на ночь окна закрыла ставнями. Мне она наказала, чтобы я никому не говорила, какой у нас гость.
Два дня гостил в Талице Серёжа. Зоя, дядя, тётя Елена оживлённо беседовали с ним. Сергей много рассказывал, но я как-то не прислушивалась к их разговору, о чём теперь очень жалею. Говорил он, наверное, и о своих сугубо личных делах. Позднее Вера (любимая сестра Серёжи) рассказывала мне, что в Томске у Серёжи была невеста - еврейка, но она заболела туберкулёзом и умерла. Может быть, из-за неё Серёжа очень хорошо отзывался о евреях. Он говорил, что это хороший талантливый и одарённый народ. Они хорошие товарищи. Это мнение Серёжи мне очень запомнилось. И я, ещё не видя ни одного еврея, преисполнилась самой горячей симпатией к этому уважаемому нами, но гонимому народу.
На третий день кончилось тётино счастье: Серёжа уезжал. И все мы, т.е. дядя, тётя, Зоя, Боря и я навсегда простились с ним. Матери не пришлось больше свидеться со своим первенцем. Тётя умерла в 1921 году. Сергей пал жертвой репрессий 1937 года. Только в 50-х годах он был реабилитирован.
Не так давно я узнала, что в 1921 или 1922 году Серёжа был в какой-то очень важной экспедиции от Наркоминотдела в Монголии. За выполнение этого задания он был награждён орденом Боевого Красного Знамени. Когда я в 1924 году приехала в Ельцовку к Вере, она переписывалась с Серёжей. Но о своих наградах он не писал. Или был скромен, или работа его была секретной, поэтому он ничего об этой поездке не сообщал.
Свободное копирование
