8 сентября ст. стиля в праздник Рождества Богородицы был ясный красивый сентябрьский день. Я ещё не ходила, но могла сидеть в кровати. Вдруг слышу топот на крыльце. Дружок, лежавший около моей кровати, вскочил и с лаем бросился к двери. Кто-то вошёл в прихожую, слышу радостный возглас мамы. Отворяется дверь в комнату и, о, радость! Заходят тётя Елена и (как я догадалась) её сын Боря. Они приехали проведать меня. Тётя привезла гостинцы: ведро облепихи мне на кисели и курицу. После длинного ряда унылых и тяжёлых дней таким радостным был приезд тёти и Бориса! Гостили они у нас два дня. Тётя Елена варила облепиховый кисель (мой любимый), даже сварила немного облепихового варенья без косточек. Мама рассказывала обо всех происшествиях во время моей болезни и жаловалась на меня, что я чуть сама себя не уморила.
Тётя, наверное, по просьбе мамы побеседовала со мной по душам. "Тебе, наверное, надоела диета", - спрашивала она меня. Тётя ведь знала эту болезнь. Как семейный анекдот рассказывали, как дядя Степан, отец семейства, священник, переболев тифом и страдая от голодной диеты, ночью тайком от семьи крался на кухню за хлебом и другой едой. Поэтому тётя понимала меня и уговаривала потерпеть ещё немного. А чтоб развлечь меня, спрашивала: " Ну, чего бы ты хотела поесть?" "Хочу пельменей, хочу пирожков с мясом и груздями, хочу кисель из облепихи, щи из кислой капусты, солёных огурцов и настоящего хлеба. И чтоб всего было много", - перечисляла я. "Ну, кисель из облепихи тебе сейчас будут варить. А когда ты поправишься, ты обязательно приедешь к нам погостить и я всё, всё, что ты сейчас хочешь, сварю и испеку". Эти обещания и ожидание поездки в Талицу утешили меня.
Вспоминаю, каким был Костя во время моей болезни. Что бы ни случилось в доме, мама должна была торговать в лавке. Когда я была в тяжёлом состоянии, около меня были или Афимья Сергеевна, или Константиновна. Когда я уже стала поправляться и сидеть, мама оставляла около меня Костю. И он старался развлекать меня. Иногда мы играли в карты, но эта игра почти всегда кончалась моими слезами, Костя начинал мухлевать, а меня такая нечестность расстраивала. Иногда он сажал ко мне в постель Дружка, и я играла со щенком. А иногда Костя давал мне театральное представление (наверное, у них в Духовном училище оно было на литературном вечере). Он надевал на голову чугун (шапка Мономаха), накидывал на себя покрывало, брал в руки сковородник и начинал монолог царя Бориса Годунова:
Достиг я высшей власти.
Шестой уж год
Я царствую спокойно,
Но счастья нет в душе...
...Напрасно мне кудесники сулят
Дни долгие, дни власти безмятежной.
Ни жизнь, ни власть меня не веселят!...
И так весь монолог до конца. У Кости, несомненно, был дар актёра, так хорошо и выразительно читал он этот монолог! А на меня опять неотразимо действовали пушкинские стихи, их непреходящее очарование. И, несмотря на то, что передо мной был "Царь" с чугуном на голове и со сковородником в руке, мысленно я видела страдающего неудачника-царя, и его страдание отзывалось болью в моей душе. Со слов Кости за время болезни я выучила монолог Бориса весь полностью и потом часто про себя декламировала его, а также монолог летописца Пимена и наслаждалась музыкой этих стихов.
Но подошёл конец августа, и Костя уехал в Барнаул на учёбу. У меня учебный год пропадал. Мама написала начальнице Епархиального училища Валентине Васильевне Субботиной о моей болезни и просила на следующий год считать меня воспитанницей училища. Из Епархиального был получен благоприятный ответ, и мама успокоилась.
А я понемногу поправлялась. Много способствовал моему выздоровлению Павел Митрофанович, счетовод. Сын уже известной вам Петровны Симахиной, он сердечно относился к нам. Подошла осень, и Павел Митрофанович, страстный охотник, несмотря на свою искалеченную руку, охотился удачно. Почти каждый раз он приносил с охоты 5-6 уток и парочку обязательно отдавал маме, чтоб та варила для меня бульон. Я с удовольствием ела этот бульону, он меня очень подкреплял.
Свободное копирование
