В один из дней мама собралась ехать на извозчике на заимку, где отдыхал тогда архиерей, на поклон к владыке. Нужно было его разрешение, чтобы меня приняли в пансион сирот духовенства при женском монастыре. Приехала с заимки мама радостная: на руках у нее было распоряжение владыки о моем зачислении.
Прежде чем отвезти меня в монастырь, мы с мамой съездили на извозчике туда и осмотрели. Расположен был женский Иоанно-Предтеченский монастырь на окраине города. Занимал он добрый городской квартал, а может быть со всеми службами и два квартала. Обнесен он был высокой каменной стеной. Внутри его высились колокольни 2-х церквей, а также были видны кресты домовых церквей. Большие каменные ворота с железными створками на цепях. Узкая в каменных столбах калитка, у которой дежурила привратница-монашка. Вверху над воротами картина - огромный глаз, называемый "Недреманое око". Напротив главных ворот через дорогу на целый квартал, заросший лесом, тянулось городское кладбище.
Здание, на втором этаже которого находился наш пансион, было в северном конце монастырской усадьбы. На первом его этаже располагались кельи монахинь и просфорная кухня-пекарня, а также и наша кухня. Из окон нашего класса виднелась церковь Успения, а около нее находились могилы именитых граждан г. Томска. Богатые люди нанимали монашек ухаживать за могилами и каждый вечер зажигать лампады на крестах. Вечером было жутковато смотреть в окна, обращенные к церкви. Огни эти напоминали о смерти. Почти у самых ворот монастырских (внутри) стояла вторая церковь святого Иннокентия. В ней исполнялись все монастырские службы ежедневно. Ежедневно мы слышали звон ее колокола и видели черные фигуры монахинь в клобуках, которые шли в церковь в сопровождении своих послушниц. На голове у этих девушек были остроконечные черные шлычки.
Настал день, когда мама повезла меня в монастырь, чтобы оставить в пансионе на всю зиму. Распрощалась я с радушными Ап. Як. И Ольгой Никитичной. Сели мы на извозчика и поехали. День был унылый, серый, накрапывал дождь. На сердце у меня скребли кошки.
У ворот мы сошли с экипажа. Мама рассчиталась с извозчиком, и мы подошли к калитке, постучались. Открыла нам привратница в монашеской одежде. Подошли к большому каменному зданию, постучались в парадную дверь. Нам открыли дверь и провели через коридор к настоятельнице в комнату. Это была наша знаменитая Анна Ивановна. Согнувшаяся бледная старуха в длинной юбке и поверх ее длинной кофте с оборочкой по краю, с черной кружевной финьшонкой на полуседых волосах. Была она из дворян, старая девушка институтка. Почти каждое воскресенье ее навещали родственники, жившие в Томске. Это были военные офицеры, их жены и дети.
Мама беседовала с настоятельницей, а я осматривалась, и все мне в свете серого ненастного дня показалось таким казенным, таким унылым, что тоска тисками сжала мое сердце. Мне даже страшно было смотреть на угол комнаты, весь увешанный иконами, и глубокое кресло перед этим иконостасом. Но вот мама встала и стала прощаться со мной. Я заплакала, мне хотелось вцепиться в мать, я хотела просить ее, чтоб она не оставляла меня в этом ужасном месте, но я не посмела. Я знала, что маме трудно, и некуда меня больше девать. Мама ушла. А я вышла в столовую, встала у окна, смотрела на серую сетку дождя, на солдатские казармы, видневшиеся за монастырской стеной, и лила горячие слезы. Почти две недели я плакала каждый день и каждую ночь в постели. Тоска по домашней жизни, по воле грызла мое сердце. Ведь теперь я жила за каменной стеной и никуда отсюда не могла выйти. Даже на улицу на прогулку нас не пускали.
Свободное копирование
