На первом уступе, протянувшемся на запад и заканчивающемся тупым мысом почти у слияния Муйтушки с Семой немного в стороне от домов, возвышалась церковь. Небольшая деревянная, устремленная ввысь на фоне гор, она виднелась уже далеко с тракта при въезде в долину. Это было поэтическое видение. Вся голубая с высокой колокольней, с мощным колоколом и сверкающим крестом!
Я люблю церкви. Их вид придает селу какую-то одухотворенность. Всегда едешь - смотришь: над серой глыбой домов возвышается или нечто величественное и поэтичное (если это каменная церковь в византийском стиле, т.е. приземистая кровля, главы-луковки) или воздушное, устремленное ввысь, как мечта. Такая была церковь в Мыюте.
Хотя теперь и век атеизма, и много церквей обезглавлено, т.е. сняты кресты и колокола, хотя для молодежи, да и постарше людей церковь - это только старый хлам и тлен, хотя я и сама давно атеистка, хотя мой внук Дима и распевает песню революционных лет: "Мы раздуем пожар мировой, церкви и тюрьмы сравняем с землей!", - я люблю церкви.
Двор Мыютинской церкви был огорожен высоким штакетником, выкрашенным масляной краской. Широкое крыльцо, называемое папертью, с западной стороны. Вторые небольшие входы с северной и южной стороны. Все двери в церкви открывались во время торжественных богослужений - пасхальная заутреня, троицын день, приезд владыки - архиерея и др.
У южной ограды церкви был вырыт колодец с глухой крышкой. Туда выливали воду после крещения и бросали косы, которые отрезали у мужчин-алтайцев при крещении. Я в детстве испытывала мистический ужас при виде этого колодца. Особенно пугали меня эти отрезанные косы. И когда меня, маленькую, посылали вечером звать к ужину Матвеича-трапезника я, закрыв глаза, пробегала по церковной ограде от нашей калитки до домика, где жил Матвеич. Обратно же я шла, крепко держась за его руку.
Церковная сторожка-домик, где жил Матвеич (он был церковный сторож, одинокий русский старик могучего телосложения с сивой густой бородой и волосами, стриженными под кружок). Мне особенно запомнилась его шея, изрезанная глубокими морщинами, образующими ромбовидные клетки.
Еще страшновата была церковная ограда тем, что там были могилы. С южной стороны алтарного помещения были похоронены мои дедушка и бабушка Постниковы. В ногах у них была похоронена тетя Оля (старшая сестра мамы) вместе с ребенком, который сам умер и был причиной смерти матери. Тут же немного повыше в стороне была могила 17-летней девушки Вари, дочери местного купца. Могила эта запомнилась потому, что каждое лето на ней росли невиданные цветы. Очень хотелось их сорвать, но уже с раннего детства нам внушено было: могилы неприкосновенны, святотатного покарает Бог (святотатный - тать - похититель священного). Подолгу рассматривала я венки на могилах деда и бабы. У дедушки был венок из белых фарфоровых роз. Розы были как живые, наверное, венок был дорогой. У бабушки был венок из незабудок, но был из жести, выкрашенной какой-то стойкой краской. На всех могилах лежали плиты с соответствующими надписями.
Чудесна была ограда церкви. Зеленый ковер из белого и розового клевера. Матвеич хорошо содержал свое хозяйство. По этому ковру пролегали тропинки только к воротам, калике церковной ограды и к домику Матвеича, и в нашу зеленую ограду.
Сразу же от западной ограды церкви начиналась усадьба священника с прекрасной березовой рощей. Дом стоял, окруженный этой рощей с юга и востока. С запада с четырьмя окнами он смотрел на хозяйственный двор, с севера в центре у него было широкое крыльцо - терраса с балюстрадой. Ступени крыльца шли и на восток и на запад, т.е. в хозяйственный двор и в сторону церкви. Вид с крыльца был изумительный. Дом, как и церковь, стоял на высоком пригорке. Вся долинная часть села, река Мыюта, бегущая у подножия этого пригорка, ее впадение в Сему, бурная Сема, несущая свои волны вдоль темных горных громад на север, тракт, пролегающий через село и теряющийся где-то между гор,- все это являло собой бесконечно прекрасное зрелище.
В связи с этим мне крепко запомнился дядя Володя. Часто под вечер он выходил на крыльцо, стоял, опершись на балюстраду, глядел на село, на горы, вдаль, задумчиво насвистывал. Неустанно звенела под горой Муйтушка, глухо рокотала Сема, на село, на горы ложился долгий сиреневый сумрак. А дядя все стоял и стоял, насвистывая.
И еще, после разбора дедушкиного архива, мне видится другой образ. На это же крыльцо, только более скромное, без балюстрады, вечерами выходит молодая женщина и подолгу стоит в задумчивости. Также темнеют громады гор, также неумолчно шумят две реки, также спускаются долгие сиреневые сумерки. Но по берегу Муйтушки немного изб, нет тракта, и вьется верховая тропа, а вдали по Мыюте маячат силуэты юрт, горят костры, слышатся звуки бубна и завывания беснующего кама. Это время - середина 19 века (1856-1860 г.г.). Эта женщина - первая мыютинская учительница Елизавета Михайловна Ивановская, приехавшая из Москвы со своим мужем- миссионером работать в далеком и диком крае.
Свободное копирование
