За свою жизнь я повстречала немало выдающихся певиц, но преклонялась, наверное, только перед Леонтиной Прайс[1]. Однажды она сказала нашему общему другу: «Передайте Рене, что я хотела бы с ней познакомиться». И я отправилась к ней в Гринвич-Виллидж, в дом, некогда принадлежавший первому мэру Нью-Йорка.
На самом деле мы уже встречались с мисс Прайс. Когда мне было десять, мама взяла меня на вечер Прайс в Истменском театре. После концерта мы стояли в длиннющей очереди, вившейся по узким ступенькам, мечтая выразить ей свое восхищение за сценой. Я слышала, как мама обсуждала с коллегой-преподавателем технику мисс Прайс; они пришли к выводу, что ее расслабленная, без всяких признаков напряжения во время исполнения шея — настоящее чудо при такой-то силе голоса. Этот негромкий серьезный разговор навсегда запечатлелся в моей памяти. Я медленно кивала и соглашалась с таким чувством, будто меня только что приняли в клуб для избранных. Леонтина Прайс ставила автографы на программках и одного за другим приветствовала поклонников; когда же пришел мой черед, она широко улыбнулась и взяла меня за руку. Я сказала, что хочу быть точь-в-точь как она, сама не понимая, что имею в виду. Едва ли я мечтала петь как она — скорее, меня очаровали ее обаяние, красота и величие. Она написала на программке: «Дорогой Рене» — и поставила рядом витиеватый автограф. По лестнице я спускалась, прижимая программку к сердцу.
Конечно, я не стала вспоминать этот трогательный эпизод. Теперь я уже знаю, как часто сопрано приходится слышать: «Вы были моим кумиром с самого детства». Какой женщине понравится, когда ей напоминают о возрасте?
«Die Zeit, die ist ein sonderbar Ding»[2], — утверждает Маршальша в «Кавалере розы». Я просто пожала ей руку, как и в первый раз, и призналась, что встреча с ней большая честь для меня.
Первое, что я увидела, — девятнадцать «Грэмми», красующихся на столе в гостиной. И я подумала: «Даже если я буду работать всю свою жизнь, таких вершин мне никогда не достичь». Мисс Прайс оказалась на удивление миниатюрной и все такой же красавицей. «Поразительно, что люди говорят о голосе как о чем-то отдельном, будто он существует независимо от нас. — Она мерила шагами комнату. — Но это ведь не так». Всю свою жизнь она ставила потребности голоса превыше всего, и, пока голос был в хорошей форме, она тоже чувствовала себя прекрасно. Голос служил ей опорой и поддержкой, она жила ради своего дара.
На секунду Леонтина остановилась, строго посмотрела на меня и сказала:
— Я позвала вас из-за того, что вы сейчас переживаете. Думала, вам может понадобиться совет. Вокруг вас сейчас такая шумиха.
— Шумиха? — переспросила я.
— Шумиха, слава, надежды, которые возлагают на вас со всех сторон. — Она имела в виду людей, буквально наседающих на меня, требующих то одного, то другого.
— Мисс Прайс, — спросила я, а вы не возражаете, если я буду записывать?
Я снова чувствовала себя ученицей, только она была скорее пастырем, чем учителем, настолько вдохновенно звучала ее речь. Она кивнула, и я открыла блокнот.
— Вы должны научиться не обращать внимания на шумиху и сконцентрироваться на одной вещи.
Я вопросительно взглянула на нее, и она приставила указательный палец к горлу.
— Вот что важно. Не станет голоса — все ваши поклонники исчезнут, вы и глазом моргнуть не успеете. То был момент истины.
— Я чувствую, что просто обязана предупредить вас. Вы растерянны, успех толкает вас на необдуманные решения. Но главное — помнить о голосе. — Она снова указала на горло.
Она призналась, что хочет помочь мне, поскольку у нас немало общего. Мы обе относимся к тем певицам, которых называют «многостаночницами», — поем не только в опере, но выступаем с концертами в сопровождении фортепиано или оркестра. Леонтина Прайс рассказала мне о том, как боролась с чудовищными проявлениями расизма на заре своей карьеры. Когда она впервые отправилась на гастроли с Метрополитен, ей не позволяли останавливаться в одной гостинице с остальными артистами и запрещали входить в театр через парадную дверь. Раз за разом она дебютировала на сценах, где чернокожие прежде никогда не пели. Но она всегда гордо держала голову, не теряла достоинства и с годами научилась давать отпор.
Мисс Прайс продолжала выступать и гастролировать, когда ей было уже за семьдесят, но всегда относилась к себе чрезвычайно бережно. Она никогда не ходила в театр, никогда не слушала других певцов, объясняя это страхом простудиться под кондиционерами. Ей не было дела до всего, что не касалось ее творчества. Покинув оперную сцену, она выступала с камерными концертами, представляя публике музыку американских композиторов, отдавая дань профессии, для которой была рождена. Обычно она исполняла короткую, не слишком утомительную программу, а затем возвращалась и пела шесть сложнейших арий на бис — на такой подвиг я и сейчас-то не способна, хотя до семидесяти мне еще далеко. Всякий раз, когда меня просят назвать мою любимую певицу, первой на ум приходит Леонтина Прайс. Иногда я шучу, что рассчитываю получить ее верхнее до в следующей жизни.
Уже в дверях я взяла ее за руку — как будто прикоснулась к святая святых музыки. Я представила, как однажды скажу своим внукам: «Я жала руку самой Леонтине Прайс».
— Слов нет, как я признательна вам за вашу доброту, — проговорила я.
— По правде сказать, милочка, я такая добрая, потому что до сих пору могу спеть любую свою арию. — Она пристально посмотрела на меня. — И ничуть не хуже, чем в молодости!
Доведись нам соперничать, хотела сказать мисс Прайс, она, весьма вероятно, и обошла бы меня.
И меня, и любую другую сопрано — вне всяких сомнений.
Свободное копирование
