Полевой госпиталь располагался в бывшей огромной конюшне. Когда-то это была конюшня, а сейчас там значит были сплошные, вдоль всей... Она была длинная, я не знаю сколько метров там - пятьдесят, восемьдесят - огромная конюшня. Там стояли ряды нар, сплошных нар, почти без разрывов, там врачи и сёстры подходили со стороны ног, потому что мы там лежали подряд, друг с другом впритык. Было все это застелено соломой, были какие-то одеяла. И, значит, положили вот меня, я оказался с краю. То есть я оказался... вот справа от меня, если я лежу на спине - а я лежал на спине - уже нет нар, а слева лежит человек.
И вот я лежу, и у меня жутко болит пятка на вот этой вот раненой правой ноге. У меня такое впечатление, что мне в пятку воткнули что-то такое, вот что-то там мешает. И мне кажется, что это проволока от шины воткнулась. Я, значит, сестру прошу, что проволока там, больно мне, подложите вату там. Она мне ваты туда напихала, а мне всё равно больно, я лежу, мучаюсь, жуткая боль в пятке - а больше ничего не болит, вот пятка, которая не задета ничем.
И вдруг я смотрю - мимо идет Стёпка Коробейников, тот самый Стёпка Коробейников, о котором я рассказывал, когда мы были приданы штрафной роте, который был в штрафной роте, который был тоболяком, из Тобольска. Это я раньше рассказывал. Оказывается, в одном из последующих боёв - вот в том бою он не был ранен, вот когда наша батарея со штрафниками была - а в следующем бою он был ранен разрывной пулей. Пуля попала в руку ему, в локоть, разбила локоть, и осколки пули - она разорвалась там - попали в грудь. Но проникающее у него ранение было в грудь, во всяком случае, он был без рубашки, голый, и у него грудь и рука были перевязаны. Рука на таком, специальном * вперёд была. Я ему говорю: "Стёпа, Степан!" Он: "О, Володька, это ты?" - "Я" - "Да я" - "Ты? Как дела?" Тогда он подсел ко мне, немножко посидели с ним, поговорили... Он говорит: "Да вот, всё, кончилась моя штрафная жизнь. Всё, кровью искупил куриц этих. Но", - говорит, - "я так плохо себя чувствую, у меня такая температура... Я в туалет", - говорит, - "ходил. Пойду лягу на свое место". Я говорю: "Ну, ладно, может, ещё встретимся, Стёпа".
И он ушёл, а через некоторое время я - вот даже не помню, ночевали мы там или не ночевали, то ли в этот день нас погрузили уже в эшелон... Ну, на лошадях или на машинах - не помню. Привезли на железную дорогу. Там стоял эшелон товарных вагонов, нас загрузили. Вот я не помню, в этот день... 13-го, значит, это числа, или 14-го - ну, не помню. Короче говоря, погрузили нас в эшелон, и мы отправились. Приехали в Калугу. Над нами не раз пролетали немцы, но ни разу не бомбили. У них, видно, другие цели были, то есть нам повезло. Наш эшелон с ранеными ни разу не бомбили. Помню, что рядом со мной на досках этих... товарные вагоны были приспособлены - там были доски настелены и солома настелена. Рядом со мной лежал лейтенант, по моему, у которого обе ноги оторвало, вот он, значит, уже после перевязок. Ну, он был в сознании, не знаю чем... больше я его не видел никогда, вот мы с ним рядом были, разговаривали... Наконец, нас привезли - тоже не помню, сколько времени нас везли - нас привезли в Калугу и уже на санитарных машинах развезли по госпиталям. В Калуге все школы были под госпиталями. Очень много было раненых, очень много, всё было завалено ранеными, и вот меня, значит, перенесли, уже на носилках - меня носили, я уже не мог ходить - перенесли в актовый зал. Огромный актовый зал - там, я не знаю, человек сто лежало - сплошь заставленный кроватями. Ну, вот на одну из кроватей меня положили. Положили, через какое-то время - перевязка. А там за это время... значит, прошло, наверное, два-три дня - вот вся эта возня с медсанбатом, в полевой госпиталь, потом - в эшелоне и в Калугу. Наверное дня два-три прошло, потому что вот эти перевязки, что мне сделали в медсанбате, они все присохли, и когда мне делали первую перевязку, это было очень больно, когда отрывали от присохших ран. Значит, у меня на левом колене была перевязка, на правом колене, на правом бедре, на руке, и ещё обнаружили у меня на левом, по-моему, глазу прилипший к веку осколок - вот от той бомбы осколочек, ну, с пшённое зернышко. Он уже был на излёте, очевидно, он горячий был. Он ударил меня в глаз и прилип к веку - а я его не чувствовал. Он видно был горячий и прилип, потому что у меня там это увидали... Я даже не помню, где это у меня увидали. Его отковырнули, а под ним было только пятно красное, которое вскоре рассосалось. Так что, глаз мой оказался цел вот до сегодняшнего дня... можно сказать, до девяносто пятого... до 2005 года. А потом началось на нём всякие затемнения роговицы, пересадка, а потом то, что сегодня, вот. К сожалению, в этом полковом медпункте мне не написали о контузии. Слово "контузия" не написали, очень жаль. Жаль почему? Потому что я бы, если бы у меня в истории болезни было бы написано, что я был контужен в голову - а я был-таки контужен в голову - то мне бы сегодня бесплатные очки выписывали, например. Вот такая вот история... Но тогда кто об этом думал?
Вот, значит, сделали мне перевязку, взяли у меня кровь на анализ. Когда сделали анализ крови, то сестра говорит: "Слушай, ну ты даё-ёшь!" Я говорю: "Чего?" - "Да ты донором сам можешь быть после этих ранений. У тебя гемоглобина там - 90 процентов". Тогда другие проценты считались. В общем, хорошая кровь, все нормально. Да, забыл... А нет, нет. У меня продолжала болеть пятка - и никто мне ничем не может помочь, я мучаюсь из-за этого. Мне туда ваты напихали, мне уже вместо металлической этой проволочной шины уже лангетку гипсовую одели - на ногу на эту, чтобы зафиксировать движение в колене, потому что в колене было... Осколки еще не достали. Там вообще никаких операций мне не делали, в Калуге - только перевязки.
Значит, лежу я, в какой-то момент моя кровать оказалась рядом с сестринским пунктом, или как бы его... Ну, со столом, где сестра. И две сестры разговаривают, и одна из них говорит: "Пойду к Проскурину подойду, что-то он мне не нравится". И я её зову, говорю: "Ой сестра, а как зовут-то его?". Она говорит: "Да не знаю, сейчас узнаю". Потом говорит: "Владимир". Я говорю: "А где он лежит?" - "Да вот там". Но зал-то большой. Я, значит, кричу: "Вовка! Проскурин!" А он мне отвечает: "Да, Вовка, это ты?" - "Я!" - "Подними руку!" Он говорит: "Иди сюда!" Я говорю: "Да не могу, я неходячий". А он говорит: "Я тоже неходячий" - "А как там у вас, а что там было?" А его утром 12 августа, его утром ранило, а меня - вечером. Я рассказал, вот так перекликаясь, ни он ко мне не мог подойти, ни я к нему. Он был в более тяжёлом состоянии, чем я - у него было тяжёлое ранение в тазобедренный сустав, это очень плохо. Тазобедренный сустав, у него была температура... У меня уже не было в этот момент, после медсанбата у меня не было температуры. Вот.
Свободное копирование
