Одна жизнь - 96

  Но опасно было ночью. Бывали страшные ночи. Немцы из тяжёлой дальнобойной артиллерии обстреливали наш передний край. Вот тут можно было поседеть. Почему? Чего-то ты лежишь в блиндаже, слышишь, как летит снаряд, а в голове мысль одна: твой или не твой? И он где-то рядом бабахает, взрывается. Причём, выскочить из блиндажа - это значит подставить себя под осколки. Пока ты в блиндаже - тебе угрожает только прямое попадание, а если ты выскочишь - так ещё и осколки, потому что бьёт он, как правило, осколочными. Ну, иногда и фугасными, то есть с таким же колпачком, о котором я рассказывал. Такой налёт мог продолжаться час, сорок минут. И вот, мы лежим в блиндаже и с замиранием сердца шепчем - мы, комсомольцы, атеисты, не верующие в Бога - и мы шепчем: "Боженька, пронеси; Боженька, пронеси; Боженька, пронеси!" Вот, я до сих пор спрашиваю себя: я атеист был всю жизнь, так меня воспитали - вот почему у меня в голове крутились вот эти слова: "Боженька, пронеси; Боженька, спаси"? Почему? Я же не верю в Бога! И не у одного у меня - все мы были комсомольцы, естественно, все мы были атеисты, я не думаю, что среди нас кто-то был верующим и это скрывал - нет, мы все были атеисты, мы все были воспитаны при советской власти, в советской школе, в советских пионерских организациях там, и так далее. И тем не менее, это - факт! Вот, за одну ночь можно было поседеть вот от такой вещи.

  И однажды произошло непоправимое - в блиндаж, в край наката, попал снаряд из стопятимиллиметровой пушки. Пробил накат, влетел в блиндаж, где мы спали - нас было шесть человек, в эту ночь с нами ночевал командир взвода - вот тот самый Ваня Головкин, который нарисовал мой портрет. Вы видели мой портрет, нарисованный как раз вот на такой секретке почтовой цветными карандашами - он был художник, он окончил Московское художественное училище какое-то... Вот, он за секунду, за минуту до того, как он влетел, ему потребовалось пойти помочиться, он вышел из блиндажа. Снаряд влетел в блиндаж и, не задев первых трёх человек, спавших к той стенке, которая к немцам была направлена, ударил по голове Колю Азаматова, отбил ему голову, голова отлетела, и рядом с Колей лежал уже пожилой, только-только недавно, за несколько дней до этого, прибывший к нам в качестве пополнения, солдат, который уже воевал - ну, для нас он был старик, но ему было, наверное, лет сорок. Он не умел ничего - он был из пехоты, поэтому мы его использовали как подносчика снарядов - и всё. И вот, значит, картина была такая... это ночью всё было: открыли мы, отбросили плащ-палатку, которой закрывался вход в блиндаж: на пороге лежал неразорвавшийся ещё снаряд и Колина голова. Для нас этот снаряд должен был сию секунду взорваться ,и всем нам каюк. Все мы уже попрощались с жизнью, но, тем не менее бросились, выскочить. И вот, нужно было перешагнуть, да ещё согнувшись в три погибели - я говорил, что вход-то очень низкий был - нужно было перешагнуть через Колину голову и через этот неразорвавшийся снаряд. Надо сказать, что он так и не разорвался, но мы-то этого не знали. Мы выскочили оттуда вот трое, четвёртым был командир взвода, который вышел до этого. Ну, днём приползли сапёры, забрали этот снаряд - так и не взорвался он. Куда они его дели - я не знаю, бракованный, наверное, был. Вырыли мы могилку, похоронили этих двоих, написали родным Коли, а Коля был из наших. Мы с ним были вместе в одном запасном полку, он тоже с Иртыша, даже с Оби - оттуда, с севера откуда-то, то ли из Салехарда, то ли из Ханты-Мансийска - не помню. Коля Азаматов - хороший мальчик, хороший парень, восемнадцать лет. Ну, похоронили мы их в плащ-палатках, поставили колышек, там, в лесу, написали, послали письмо, официальное послал комбат, что "в боях за Советскую родину героически там" и так далее. Вот так была первая потеря - два человека унесла она. И, когда рассвело, у Людвика Пршековского, который тоже был в этом блиндаже, на правой, по-моему, стороне головы, вот ото лба и назад, шириной сантиметра два, была абсолютно белоснежная полоса, то есть он поседел за одну ночь, но не вся голова, а вот седая прядь шириной сантиметра два. Мы как-то сразу не сообразили, говорим: "Людвик, чего это у тебя?" Ну, было зеркальце какое-то там, он посмотрел: "Хм, поседел!" Вот такая история была...

  Ну, продолжалось вот такое спокойствие недолго, то есть по фронтовым-то делам - долго, месяц, наверное. Во всяком случае, до мая, больше даже - дней сорок. Когда мы ожидали первомайского праздника, я решил угостить себя: я четыре дня водку не пил, сто грамм, а сливал в свою флягу. Таким образом, к Первому мая у меня накопилось четыреста граммов водки. Кроме того, вот этот Националиев, казах - он не пил, поэтому он за полпайки хлеба отдал мне свои сто граммов первомайские, я их туда же вылил. И первого мая нам принесли сто грамм - таким образом, у меня во фляжке оказалось аж шестьсот грамм водки. Было затишье, тихо было, никто не стрелял. Нам, по-моему, даже какой-то такой праздничный... жратва была в этот день, по-моему, праздничная - то ли шоколадные конфеты, то ли - ну, не помню, что там... В общем, не такое, как обычно - что-то там было. Я эти шестьсот граммов тяпнул, съел свои девятьсот граммов хлеба, завтрак - всё это съел - и ни в одном глазу. Единственное, что меня расстройство желудка пробрало, да такое, что я целый день в эту яму бегал, в отхожую. Видно, кто-то там, в тылу полка какой-нибудь, в водочку подмешал водички болотной, судя по всему, потому что с чего бы это меня пронесло? Ну вот, надо мной ржали все потихоньку, друг другу рассказывали, как Володька отметил праздники - из ямы не вылезал. Вот, значит, такой эпизод был.

  Вскоре нас подняли ночью по тревоге и перебросили на какой-то другой участок - не знаю даже, куда. Там уже были готовы блиндаж и "карман". Там, видно, другая часть стояла, что ли. Перебросили нас туда, но всё это на переднем крае. Там мы какое-то время простояли опять без особых боёв, но там уже было гораздо беспокойнее, чем вот в первый вот этот месяц. Во-первых, у немцев снайперы появились - уже нельзя было поверху ходить, а то мы обнаглели и ходили поверху, а там уже нужно было ходить только по траншее, причём пригнув голову. Ну, пришлось там немножко подкопать, подправить, простояли там какое-то время. Несколько раз перестрелки были какие-то, но танки не появлялись. Так прошёл май...