Одна жизнь - 94

  001_A_009_Deda Vova_2008_06_07 (0:51)

  Это был перерывчик - Юра пришёл, тот творог нам принёс. Да, так вот: значит, вернулся я из этого ППМ, полкового медпункта - отдохнувший, выспавшийся... И за это время ничего, в общем, не произошло, никаких событий - никто не был ранен, никто не был убит - и всё покатилось своим чередом. Ну, на сегодня я закончу, уже целый час я говорю, завтра попробую продолжить... или послезавтра.

   001_A_010_Deda Vova_2008_06_08 (56:57)

  Сегодня 8 июня... Расскажу ещё один эпизод, как я попал в полковой медпункт. Нашу батарею, вернее не батарею, а мою пушку, одну из батареи, выдвинули в боевое охранение. Боевое охранение - это скрытное, тщательнейшим образом замаскированное место на нейтральной полосе, то есть примерно посередине между нашими и немецкими позициями место, где стоял... ну, дозор, что ли. Называлось это боевое охранение. То есть на полпути от немецкой позиции до нашей обычно скрытно находилось какое-то подразделение пехоты, пулемёты, а иногда даже вот пушка. То ли ждали танкового, может разведка чего-то там - я не знаю, может, ждали танкового нападения, но, во всяком случае, ночью приказали, и мы скрытно - заранее там была подготовлена позиция, которая днём совершенно не просматривалась - мы выдвинули туда пушку, несколько ящиков снарядов и вот мой расчёт. Ночью мы не спали, а, что называется, в оба глаза смотрели в сторону немецкой обороны. Днём же мы не могли даже выходить из блиндажей. Если нужно было в туалет, то по траншее на четвереньках ползли в вырытую яму замаскированную, потому что была опасность обнаружения - ни в коем случае нельзя было, чтобы немцы обнаружили боевое охранение. А если появлялась "рама", о которой я уже рассказывал, то вообще всё замирало, мы лежали и чуть ли ни не дышали. Но днём можно было потихонечку покурить, потому что дым от сигареты - ну, ни о каком костре там или печке, конечно речи не могло быть - но покурить тихонько можно было, потому что дымок от сигареты, от цигарки, скрученной из махорки, конечно, ни в какой бинокль, ни в какую стереотрубу не увидишь. А ночью? А ночью категорически было запрещено специальным приказом курить, потому что огонёк сигареты мог вызвать подозрение у немцев, что привело бы к нехорошим последствиям. Но курить-то хочется!

  И вот я стою на посту, стою в траншее, голова моя над траншеей, и смотрю во все глаза в немецкую сторону и прислушиваюсь, не ползут ли, может разведка немецкая - мало ли чего... Но курить хочется! Значит, я скручиваю цигарку, сажусь на корточки в траншее так, что моя голова где-то сантиметров, наверное, сорок ещё ниже края траншеи. Выбиваю кресалом искру - её, конечно, увидеть невозможно, разве только что с самолёта, а самолёта нет - и прикуриваю, и, значит, курю. Я стою, смотрю, когда мне нужно, держу эту цигарку внизу в руке, опустив руку вниз и спрятав ещё в рукав. На мне следующая одежда: нательная рубашка, гимнастёрка, ватная фуфайка и шинель - ночи очень холодные. Потом я сажусь на корточки, затягиваюсь пару-тройку раз, выпускаю дым и опять стою и смотрю. В какой-то момент я чувствую, что у меня печёт руку, горячо руке. Я заглянул в рукав, а оттуда - дымом, вонючим таким... Я быстренько эту цигарку затоптал, а там рука горит уже - вот чувствую, что горит. Я, значит, скидываю шинель, скидываю фуфайку - горит! И только, когда я снял гимнастёрку, я увидел, что нательная рубаха - в ней прогорела дырка здоровая, и края тлеют. По-моему, это было на правой руке... Я их тут же другой рукой захлопал и оделся обратно. Ну, конечно, я никому об этом не сказал. Но прошла пара дней, несколько дней - не помню, сколько дней - немного дней, нас заменили. Пушку мы на свою огневую вывезли, на наше место кто-то другой пришёл, а у меня началось загноение. Я перевязал бинтом - ну, бинт у нас у всех был, пакет на случай ранения - использовал этот пакет, в общем... Нет, пакет я не мог использовать, потому что за него спросили бы. Ну, какой-то тряпкой - не знаю, не помню - в общем, я перевязал.

  Через несколько дней пришёл опять санитар осматривать нас, я ему пожаловался на это дело, рассказал эту историю, только я, конечно, не сказал, что это было в боевом охранении, сказал, что это было вот здесь вот - я покуривал, прятал, вот так и так. Он, когда посмотрел на мою руку, а там - здоровенное пятно, наверное, сантиметров восемь в длину и такое воспалённое. Он эту тряпку снял - а там гной, воняет даже. Ну, он тут же меня перевязал уже, как положено и в медпункт, вот в этот ППМ, опять туда же. Ну, пошёл я в этот ППМ - там тут же мне всё это промыли, всё это было довольно больно, ободрали там кожу, обрезали чего-то, промыли - всё это без всякого обезболивающего, конечно. И опять всё то же - засыпали стрептоцидом белым и забинтовали. На другой день у меня уже там всё подсохло. Я не помню, сколько я там был - два или три дня, может даже четыре - не помню. Ну, вот, в общем, несколько дней, всё это у меня там уже подсохло, мне сделали последнюю повязку с какой-то мазью - наверное, мазь Вишневского - и сказали: "Дня три не трогай. Через три дня сними. Если не заживёт, придётся к нам ещё раз прийти." Ну, у меня, конечно, всё зажило. Вот такая история. Мне благодаря этому "несчастью" ещё несколько дней - пару-тройку дней - удалось отоспаться и отлежаться там.

  Всё было пока спокойно - в обороне стояли. Война заключалась в том, что ночью шла перестрелка. Почему ночью? Почему не днём? Днём тоже была перестрелка, но только дальнобойные орудия. Вот, над нашей головой пролетали наши снаряды, с воем, и немецкие в обратном направлении. Нам же было категорически запрещено раскрывать местонахождение нашей огневой позиции. Немцы не должны были ни в коем случае знать, где у нас стоят противотанковые пушки. На случай танковой атаки мы должны были быть как бы в засаде. Поэтому, днём не было вот такой очень сильной стрельбы по линиям обороны, а ночью была, и с нашей стороны, и с немецкой. Вот такой случай...