Ну, наконец, мы всё это оборудовали, и началась фронтовая жизнь. Складывалась она таким образом... Да, я хочу, чтобы потом не забыть, рассказать, почему нужно было очень тщательно маскировать сверху: потому что каждый, практически каждый день над нашими позициями летала "рама". "Рама" - это немецкий разведывательный наблюдательный самолет, а называли мы его "рама", потому что он был двухфюзеляжный - два фюзеляжа. И они оттуда фотографировали зенитную артиллерию, около нас её не было, поэтому он летал какое-то время совершенно нахально. Стрелять в него из винтовок - это глупо, потому что, во-первых, попасть практически невозможно, во-вторых, если и попадёшь, то это не значит, что ты чем-то ему навредишь. Но самое главное - он засечет выстрелы, и... На нём были две бомбочки пятидесятикилограммовых, и он мог эти бомбочки сбросить, поэтому его не трогали - просто замирали все. Когда появлялась "рама", мы ныряли в блиндаж, и всё замирало. Если кого заставала идущим, он ложился на землю и лежал, смотрел на эту "раму". Иногда всё-таки мы в него постреливали из своих винтовок, но это все оказалась ерунда. Причем у нас были трассирующие пули, видно было, как она летит, эта пуля, то есть не саму пулю, а светящуюся трассу. Она быстро гаснет, но видно, попала она в самолёт или не попала. Иногда казалось, что ты попал в самолёт, но я думаю, что это только казалось, потому что он как летел, так и летел, ничего с ним не случалось. Он был, насколько мне известно, бронированный снизу, так что наши винтовочные выстрелы ничего не сделали. А вот зенитчиков со специальными орудиями и пулемётами зенитными не было близко, так что совершенно безнаказанно эта "рама" летала. Единственное, что её прогоняло - иногда появлялся "ястребок" наш, истребитель, и тогда "рама" срочно разворачивалась и на полном ходу удирала, а истребитель гонялся за ней, стрелял в неё, но я ни разу не видел, чтобы "рама" была сбита, не видел, хотя вот таких погонь истребителя за ней видел довольно много, но ни разу не видел, чтобы сбили.
<По оценкам и воспоминаниям сведущих участников войны, "раму" было очень трудно сбить как с земли, так и с воздуха - ММ>
День. Что такое жизнь на войне, в обороне, когда нет боёв? Тишина, жаворонки свистят, летают, жаворонки... Они ведь очень красиво - жаворонок на высоте примерно двадцать-тридцать метров стоит на месте, крылышками машет и стоит на месте, можно, лёжа на спине, любоваться на него, если нет дождя, если солнышко и если тепло.
Какой быт у нас был? Ну, быт был, конечно, звериный. Жили мы в блиндаже, то есть в этой норе. Вход в неё от земли до верхнего конца входа был примерно где-то на уровне моей груди. То есть для того, чтобы в него войти, нужно было согнуться и чуть ли не на карачках в него влезать, потому что нельзя было, чтобы он очень сильно над землей был, а поглубже его выкопать было нельзя, потому что буквально на два штыка копнёшь - и уже там вода. Болотистая местность была - и там вода. Значит, мы его копали до воды и застилали хвойными ветками, так что пол весь был застелён хвойными ветками, а то, на чём мы спали, была не выкопанная земля. То есть вот в середине была глубина... а справа и слева получались как полати такие. На них тоже мы настелили ветки, вот и всё. Ночью разрешалось спать, только отпустив немножко ремень - нельзя было разуваться, нельзя было снимать шинель. Можно было расстегнуть и распустить ремень, потому что в случае нападения, тревоги нужно было быть готовым очень быстро, хотя немцы спали на простынях, раздевшись по-человечески, под одеялами. У нас этого не было ничего. Мыла у нас не было, никаких там зубных принадлежностей, ни бритв - ну, мы еще практически не брились, брился только Сероид - ничего этого у нас не было. Ни воды, чтобы попить - ничего этого не было.
Чтобы попить, делалось следующее. Бралась лопата - у каждого из нас была сапёрная лопатка - копали там на глубину, скажем, сантиметров двадцать, и эта ямка наполнялась через несколько время водой из почвы. Набирал во фляжку эту воду, мутную воду - там плавали насекомые какие-то, трава, всё... И через подол гимнастерки, горлышко закрывалось подолом гимнастерки - этот подол грязным фильтром оказывался - вот через этот фильтр можно было попить воды. Никаких других источников питья не было.
Ночью по очереди спали. Кто-то один стоял на часах, около "кармана" с пушкой в траншее и наблюдал в темноте за немецкой линией обороны, там через каждые два или сколько-то часов он менялся, другой выходил, третий. Четыре человека у нас было в расчете, хотя положено шесть, но нас было четверо. Я - наводчик, один заряжающий, подносчик снарядов - по очереди - и командир пушки. Причём кухни у нас своей, у батареи, не было первое время, поэтому за жратвой ходили на полковую кухню. Это термос большой, заплечный, то есть он, как рюкзак, как ранец, одевался на плечи, висел, значит, за спиной большой термос, куда наливали суп на весь расчёт, потом получал кашу в котелке с крышкой на весь расчёт, хлеб на весь расчёт. Ну хлеб - норма была девятьсот грамм хлеба, чёрного, естественно, либо пятьсот шестьдесят грамм сухарей из этого же хлеба. Дальше - сахарный песок, по моему, пятьдесят грамм, в общем, полная такая с верхом столовая ложка. Кусок масла - двадцать, наверное, грамм - или сала. Вот и всё... Питались мы два раза в сутки: утром, когда ещё не рассвело, но уже серо, то есть видно, но не видно, конечно, от немцев до тебя не видно, но ты уже видишь дорогу, по которой идёшь... ну, тропинку -дороги не было. Кто-то очередной надевал термос на себя, брал с собой вещмешочек под хлеб или рюкзак и шел туда, на кухню, за этим делом. Потом стали... Да, вот наш командир пушки Сероид на гражданке был поваром, и комбат добился в полку разрешения на то, чтобы завезти свою кухню на батарею. Я до сих пор не знаю... то есть в моей памяти сохранилось, что у нас было две пушки. Вот я не помню... три пушки было, но я не помню третью пушку. Помню свою пушку и пушку Вовки Тимофеева - он там наводчиком был. А третью пушку не помню. Вот. Ну, потом был... Полный расчёт - шесть человек... На две пушки... четыре пушки даже! В батарее должно было быть четыре пушки, два командира взвода - две пушки - это взвод. По-моему, вот такая была иерархия. У нас были младшие лейтенанты, они менялись... Дальше - заместитель комбата, комбат. Вот комбат - это капитан Шестопалов, заместителем у него был старший лейтенант Блона Володя, великолепный парень. Вот повар появился, Сероид, а вместо этого у нас появился из другого расчёта бывший наводчик, но уже не молодой человек, я не помню ни его имени, ни фамилии, ничего. Он как-то... Вот мы как пришли одной компанией вчетвером, так мы вчетвером и держались: я, Вовка Проскурин... Нет, вру, вру, вру! В расчёте был один - Националиев его была фамилия, казах, отличный парень, работяга. Вот он единственный остался живой. И, значит, нас тогда трое туда, точно: Вовка Проскурин, я и третий, забыл я его фамилию, он какой-то такой невзрачный был, а с Вовкой Проскуриным мы еще в запасном полку как-то сблизились. Вот этот третий - у него что-то потом началось с руками: то ли экзема, то ли Бог его знает что. Его забрали в медсанчасть, и он к нам больше не вернулся - тогда к нам пришло уже пополнение, просто свежее, не из нашей команды. А у Вовки Тимофеева метрах в трёхстах от нас была огневая позиция, ну, мы туда друг к другу в гости ходили, когда было тихо. Днём - по траншее. Вот, день начинался, кто-то отправлялся за завтраком, остальные вставали там, копали на штык землю, чтобы была вода ополоснуть руки и лицо, переобуть портянки, посушить портянки, то есть днём, когда взошло солнце, можно было бы разуться - босиком посидеть, портянки разложить... При этом, если вдруг появлялась "рама", всё это немедленно закидывалось в блиндаж, и мы залезали в блиндаж, прятались от "рамы". Когда она улетала - ну, она полетает там полчаса - тридцать-сорок минут - и улетала. Мы опять вылезали на солнышко погреться, посушить портянки, просто так посидеть, поболтать, а уже протереть там, смазать... В общем, такие вот дела. Потом - обед. Да, вот это было утром... Ну, логика такая была: всё, что мы получали утром из жратвы, мы съедали всё, кроме курева. Вот, курево там, махорку нам давали - это я уже не помню, там пачка махорки, по-моему, на двоих. Я курил, все у нас курили. По моему, на двоих... И сто грамм водки. То есть вот на расчет - фляжка и пятьсот грамм водки. Когда у нас... Так проходил день. Вечером, когда начинало смеркаться, опять отправлялись за второй порцией жратвы. Ну, это был уже только суп и каша, больше ничего, уже ни хлеба, ни сахара - ничего не было, а всё, что мы утром получили, мы съедали сразу, все эти девятьсот грамм хлеба, весь сахар. В общем всё - масла этот кусочек или сала. Почему? А потому что логика была такая: убьют - пропадёт. Вот так: убьют - и пропадёт недоеденный хлеб, поэтому мы всё съедали. На ужин хлеба не было, ужин был без хлеба. Поэтому, конечно, всё время хотелось кушать и опять же всё время хотелось спать, потому что недосыпали, потому что это в холоде, это в сырости. Выручал, конечно, молодой организм.
Вот так это длилось несколько дней, там неделю. Тишина...
Свободное копирование
