Так вот: чистить пушку на фронте, если приходила, нужна была бы такая необходимость, это значит, нужно было ночью пушку оттащить в какой-то тыл, не просматриваемый немцами, и там её чистить, а следующей ночью на огневую позицию обратно вернуться. Причём, всё это нужно было делать вручную, потому что на лошадях это было опасно. У нас была конная тяга, но на лошадях было опасно. Когда мы выдвигались на боевые позиции для стрельбы уже во время боёв, то мы на лошадях пушку подтаскивали, не доезжая опушки леса, дальше лошадей распрягали, их уводили в укрытие, а мы на себе на руках уже эту пушку тащили под огнём, под обстрелом, на огневую позицию. Ну, огневой позиции там никакой заготовлено не было, значит, под огнём противника мы должны были довольно быстро установить эту пушку, маскировать её как-то, но если немцы засекли вот это дело - значит, они уже бьют по нам. Если мы сумели в сумерках или в полусумерках куда-то выдвинуться, то значит, там нужно было срочно вырыть ячейки для себя, для снарядов, пушку установить нормально - у неё сошники должны быть вкопаны, замаскировать её ветками, там, травой - чем угодно, чтобы немцы не могли её увидеть ни сверху, ни с самолётов, ни с земли, потому что иначе они тут же начнут по этому стрелять - то есть то же самое, что делали и мы. Но это я уже как-то перескочил на войну.
Значит, запасной полк. И вот я говорил, что у меня был конфликт один... Ну, первое - это то, что я нечаянно выстрелил - я вчера вам рассказал, и комбат замял это дело... Я несколько раз подавал рапорты комбату с просьбой отправить меня на фронт. Закончилось это тем, что он вызвал меня к себе и сказал: "Хватит дурака валять, придёт время - пойдёшь на фронт, не волнуйся, закончи вот курсы младших командиров, получи звание сержанта и пойдёшь на фронт, я тебе обещаю, что тут ты не останешься".
И вот где-то в самом конце января нам объявляют, что формируется маршевая рота, в том числе и наши подразделения "сорокапятчиков". Я, значит, тут же написал комбату, что прошу меня... да, что это не касается учебного взвода. То есть, наш взвод не отправляют на фронт - мы ещё не закончили все курсы, не получили звание сержантов, и поэтому мы все остаёмся, там, двадцать, по-моему, или тридцать, человек. Я, значит, тут же ему пишу, что прошу отправить меня, ну и он никак не отреагировал, видно выругался так, про себя - ну, не ответил даже мне. И вот, значит, все остальные сто человек, уже начали получать новое обмундирование, уже ни на какие занятия не ходили - готовились к отправке, со дня на день могла прозвучать команда "Выходи строиться!" и... на станцию, погрузка, и так далее. А у нас продолжают идти занятия вот, с учебным взводом. И вот, на одном из таких занятий вот этот помкомвзвода, о котором я рассказывал, сволочная... что вот эта сволочь такая, нам рассказывает о прицеле. А прицел ПП-1 - он с панорамой, с помощью этого прицела можно стрелять по закрытым позициям, вот устанавливая там, там насечки есть, всё такое для того, чтобы можно было стрелять по закрытым, то есть невидимым, позициям - вот для этого командир взвода определяет, какой прицел, какой там, угол установить надо на прицеле и стрелять вслепую так, не видя, и там, на этой самой панораме насечки. Пушка вращается влево и вправо, и там первая насечка десять - с десятой начинается, последняя - шестьдесят, то есть вроде бы шестьдесят градусов: тридцать вправо, тридцать влево, но на самой панораме пятьдесят всего, потому что не с нуля начинается, а с десяти, первая цифра - десять. И вот, он нам рассказывает: вот, на панораме тут есть шестьдесят насечек, значит, шестьдесят градусов - и так далее, и так далее. Ну, мне, естественно, надо было высунуться, и я высунулся и сказал: "Товарищ помкомвзвода, не шестьдесят, а пятьдесят" - "Как это пятьдесят? Шестьдесят!" Я говорю: "Да посмотрите, там же с десяти начинается! Шестьдесят отнять десять - ведь пятьдесят будет". Я встал, стою рядом с ним - он мне приказал встать, подойти, и я ему показываю: "Вот же, написано, выбито на панораме - десять, и пошли насечки: вот двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, и последняя кончается - шестьдесят. Так сколько их, насечек-то? Разве шестьдесят? Пятьдесят!"
И вдруг он мне говорит: "Все вы такие, все... больше всех знаете - то-то вас больше всего в Ташкенте...". Ну, в таком духе, намекая на мою национальность, не говоря ничего. Но, все ребята, конечно, поняли, и я понял, о чём он говорит, и, прежде, чем я что-то сообразил, как ему ответить - мой кулак уже въехал ему в морду. Ну, со мной такое случалось, что я сперва бил, потом только соображал. Потом отучился от этого, потому что я довольно вспыльчив был, и иногда действительно руки мои опережали мысль. И я его ударил, ударять я умел очень хорошо, потому что боксом занимался. Он не ожидал, конечно, удара, он упал, вскочил и на меня рапорт написал. Ну, что мне за это? Мне грозил трибунал: нападение, избиение командира - там всё, что угодно. Но кончилось опять же, комбат выручил: буквально в этот же день или на следующий день появился приказ меня перевести в штрафную роту... фу! - в эту, в маршевую роту. Таким образом, я, единственный из учебки, из учебного взвода, попал в маршевую роту. Тут же мне выдали новое обмундирование, всё новое - бельё новое, гимнастёрку - всё уже новое; шинель, варежки с двумя пальцами, шапку, звёздочку, валенки - да, уже валенки, ботинки не давали, валенки; портянки новые - две пары, полотенце - ну, в общем, всё, что положено в маршевую роту на фронт. И мы уже не занимались ничем несколько дней, и, наконец, построение, и три тысячи человек нас со всего этого запасного полка пошли строем на станцию Бердск грузиться в эшелон, эшелон уже стоял, ждал нас. Ну, распрощались с теми ребятами, что оставались, нормально попрощались - "встретимся на фронте" - с такими словами. Конечно, мы шли на фронт, жаждали стать победителями, нам казалось, что мы там всех победим - ну, мальчишки, восемнадцать лет, это же был февраль сорок третьего года, мне было восемнадцать лет, девятнадцать мне только в октябре исполнилось.
Свободное копирование
