Итак, приехали мы в Бердск, выгрузились и строем пошли через город Бердск. Это такой небольшой городишко, где деревянные тротуары, как в Тобольске, деревянные домики, одноэтажные, бревенчатые, в основном по сторонам дороги. И вот так мы шли. Это был ноябрь, наверное, вторая его половина, где-то числа 20 ноября 1942 года.
И пришли мы в запасной полк. Это большая площадь, огромная площадь, где расположен вот запасной полк. Сколько там было человек, я не знаю, несколько тысяч. Нас построили всех, вот нас было, по-моему... не меньше тысячи приехало сразу. Нас построили всех и сказали: стойте, сейчас придут командиры подразделения и будут вас отбирать в свои подразделения. Дело в том, что за два- три дня до этого оттуда, из этого полка... полк ушел маршевой ротой, ушел на фронт. Наш набор был новый, поэтому все казармы, если можно так назвать то в чём мы жили, все были пустые, там мы провели дезинфекцию, соответственно, то-сё. И вот пришло новое пополнение. Там каждый день прибывали пополнения, пока полностью не укомплектован был этот запасной полк - я не знаю про других. И вот начали подходить разные командиры-лейтенанты, старшие лейтенанты там, причём, по-моему, все они, а если не все, то процентов 90 были бывшие фронтовики, то есть уже прошедшие войну: кто-то - без руки, кто-то - с плохой рукой, кто-то прихрамывал. Все они уже были не годны к боевым действиям, но вот они нас готовили к фронту.
Отбор заключался в следующем. Подходил офицер и расспрашивал, задавал вопросы: какое образование, как здоровье, откуда ты, сколько лет тебе? Ну, по-моему, все сто процентов, по моему, были 1924 года, ну, может быть, кто-то 1923-го задержался по каким-то причинам, но в основном 1924 год был. И обязательно задавался вопрос: есть ли в семье репрессированные? Вот, в результате такого отбора к вечеру нас осталось человек сто, и никто нас не берёт. Это были те, кто сказал, что да, в его семье были репрессированные, в том числе и я. Потому что я сказал: "Да, отец репрессирован, мать в ссылке" - и никто нас не берёт.
Уже темнеть начало. Мы стоим, холодно. А ни обедов в этот день не было, ничего - голодные, холодные, замёрзшие, ну, прыгаем там на одном месте, толкаем друг друга, чтобы согреться, ворчим, ругаемся... Вдруг подходит какой-то невзрачный лейтенант - ещё без погон, с кубиками, с двумя кубиками лейтенант со скрюченной рукой и смотрит на нас и говорит: "А это что за гвардейцы такие тут остались?" Ну, мы мнёмся, туда-сюда... Потом как-то ему высказали: кто-то начал, кто-то продолжил, в том числе и я, конечно - я же не могу умолчать. "Да мы все тут" - говорю, - "дефективные". - "Это как, что значит "дефективные"? - "Ну, вот у нас или родители репрессированы, или сами сидели в тюрьме". А там были ребята, которые сидели в тюрьме. "А какое образование?" - ну, вот он поспрашивал, а у всех - девять-десять, девять-десять, девять-десять классов. Он говорит: "Я вас всех забираю, я - командир артиллерийской батареи 45-миллиметровых противотанковых истребительных пушек". И всех нас забрал к себе, вот такой лейтенант. Фамилия его была Сиуда, как японская фамилия, он был изумительный совершенно человек. Я не знаю, кто он был по национальности, но, наверное, откуда-то из Восточной Сибири, судя по фамилии. Что-нибудь... ну - не знаю. Но это был изумительный совершенно человек. Он уже прошел войну, был тяжело ранен в руку, рука у него не работала, и вот он был комбатом в лейтенантском звании. И привел нас в свое расположение. Расположение это выглядело следующим образом. Когда-то это было овощехранилище, огромное, картошку там хранили, а может и другие овощи. Вырыто глубоко в земле - крыша начинается от земли. Вот, если идешь по земле - и вдруг начинается небольшой подъём, прямо от земли. Подъём - ну, конёк там, наверное, два метра, не выше чем два метра конёк, и дальше - спуск. Это вот - крыша, она покрыта дёрном. Входишь вот туда внутрь, в это овощехранилище - там ещё сохранился запах плесени овощной. И там - трёхъярусные нары. Трехъярусные... Первая, самая нижняя - где-то в полуметре от земли, от пола... пол - земляной. Вторая - где-то на метр выше и третья - ещё на метр выше. Вот, три трёхэтажные нары. Поскольку мы уже были по взводам как-то разделены, то заняли какое-то своё место. Я залез, успел залезть на самый верх: во-первых, там теплее, во-вторых, у нас были люди, у которых было недержание мочи, и на тебя могли сверху и написать ночью те, кто не просыпался, когда ему хотелось. Были больные ребята, были - немного, один, два, три человека. А здесь у нас уже были, наконец-то, матрасы. Что из себя представлял матрас? Огромный мешок, набитый соломой. Подушка, наволочка, набитая соломой. Простыня и такое солдатское, байковое... не ватное - байковое одеяло. Вот насчет пододеяльника не помню, по-моему, пододеяльника не было - но это уже, уже человеческие условия! Кроме того, в этой казарме, в этом помещении был умывальник, который представлял из себя такое длинное, метра четыре, корыто. И над ним - маленькое корытце с сосками. Вот как на даче, только длинное. И туда заливали, вёдрами приносили, воду. Водопровода там не было внутри. Ну, кто дневальный, кого назначали дневальным, приносил воду - в вёдрах таскали, заливали туда, поэтому утром было где помыться.
Значит, вот расположились мы здесь. Вещей-то у нас никаких не было, у каждого был какой-то там небольшой... Да, нам же выдали рюкзаки уже, вот рюкзаки нам выдали. Значит, в рюкзаке там было у кого что: какие-то домашние вещи там, что-то такое, домашнее, записная книжечка - я не знаю. До какой-то поры мыло у кого-то сохранялось, носовой платок, тетрадка. Ну вот, собственно, и всё, а больше ничего там не было. Карандаши... Всё это как бы лежало под подушкой. Воровали друг у друга там... У меня, например, украли тетрадку. Ну, я нашёл того, кто украл, дал ему по морде и сказал, что ещё раз замечу - прибью. Он не осмелился жаловаться. Отобрал я у него - я у него просто увидел в руках свою тетрадку...
Свободное копирование
