Одна жизнь - 62

  Эту историю я уж доскажу, раз вспомнил. Мы сели в вагон, вагон переполнен, лечь - и мечтать невозможно. В общем, доехали мы до Кирова, там у нас пересадка, и нужно доехать на поезде от Кирова до Котласа, а в Котласе ещё одна пересадка, чтобы доехать до Вельска . Доехали мы до Котласа - всё благополучно. Начиная от Котласа, дальше на север, начался ГУЛАГ. Вся эта территория - это сплошной ГУЛАГ, сплошные лагеря, поэтому там всё время вот на вокзале, на забитом вокзале какие-то тёмные личности, кто-то там освободился и возвращается... В общем, народу полно - это же война только кончилась, люди возвращаются на насиженные места, туда-сюда, и всё время ходит какой-то патруль, проверяет документы. И мы с мамой всё время волновались, особенно мама, конечно: какие документы-то она может показать? Паспорта у неё нет, справки никакой нет - заберут, посадят! Но - обошлось, не подошёл к нам никто проверить документы... Наконец, подошёл поезд. Он от Котласа начинал свой путь.

  Началась посадка. У нас с мамой были рюкзаки, больше у нас в руках ничего не было. У меня - только костыли. Значит, мама идет впереди меня с набитым рюкзаком, и я смотрю, как два мужика идут за мамой и развязывают рюкзак. Я прибавил шагу, подошел и им говорю: "Вы такие, сякие..."... Матом на них. "А ну, сейчас... Убью, к чёртовой матери! Вы что, суки такие?!?" В общем, какие только слова... И они разбежались. А мама даже не слышала, что они открывают рюкзак... Кстати, такая же история была, когда мы вошли в вагон в Тюмени. Там тоже, значит, кто-то лежал, я говорю: "Пожалуйста сядьте, чтобы нам сесть" - "А ты кто такой?" - мне говорят. - "Ах, ты", - говорю, - "ты... я тебе сейчас покажу, кто я такой!" Схватил костыль, человек этот вскочил. "Я", - говорю, - "тебя убью, гад! Ты тут сидишь, сука, а я, безногий, должен стоять?! В общем, ты садись, садись". И, в общем, два места как раз освободилось, мы с мамой сели. В общем, я тогда был довольно агрессивным человеком в этом смысле, очень быстро воспламенялся и,поскольку до этого я долго ходил на костылях, руки у меня были очень сильные - я уже об этом как-то говорил. Руки были сильные...

  Вот, кстати, отступление маленькое. Я вам обещал рассказать - по-моему, не рассказал. Однажды я зашёл в мастерскую - это уже когда я работал в Оренбурге. Зашёл в мастерскую, в гараж, а там один из знакомых шоферов в тиски зажал болт проржавевший и пытался ключом отвернуть приржавевшую гайку. У него болт, шестигранная головка, проворачивался в тисках. Он его сжимал изо всех сил, начинал крутить гайку, на ключ одевал трубу, чтобы увеличить рычаг. А болт проворачивался в тисках, то есть тиски не могли удержать болт. Он стоял и матерился. Я говорю: "Ты чего ругаешься-то?" Он говорит: "Да вот, болт нужен, не могу отвернуть". Я говорю: "Ну, во-первых, положил бы керосин" - "Да где я возьму керосин? Нет керосина - вот, бензин!" - "Ну, бензин положи... Ну ладно", - говорю. - "Хватит орать, у тебя пассатижи есть?" - "Есть, а тебе зачем?" Я говорю: "Ну, сейчас увидишь. Давай пассатижи". Он даёт мне пассатижи, я беру пассатижи, зажимаю головку болта в пассатижах двумя руками и говорю: "Отворачивай!" Он говорит: "Да ты что, Вовка, с ума спятил? Тиски не держат - а ты удержишь?" Я говорю: "Давай, давай отворачивай!" И он отвернул. Гайку сперва стронул с места, а я пассатижами удерживал болт, и я болт удержал. Удержал болт, который не могли удержать тиски, и он отвернул гайку. Он потом на меня довольно долго смотрел, и сказал: "Ну, ты даёшь!" Я говорю: "Вот учись, перенимай опыт! А где", - говорю, - "Вовка?" Владимир Дмитриевич Красавцев, мы с ним дружили - это начальник гаража. "А он", - говорит, -"уехал в город по каким-то делам". - "А, ну ладно". - "А что тебе надо?" А я был начальником РМЦ, от меня-то все зависели. Ремонтно механический цех - любой ремонт зависел от меня. Я иногда, конечно, этим пользовался. Ну, например, весной, когда из под снега вытаивают, начиная от, извините за выражение, говна человеческого и всякого мусора, я шёл к ребятам в гараж и говорил: "Вот, ребят, помощь ваша нужна". - "А что?" - "Ну, вот бульдозер надо, вокруг цеха убрать всю эту гадость куда-нибудь". - "Ну, это сделаем". Ну, всё, сделали. Расплачивался я спиртом. А откуда у меня был спирт - это тоже история. Вот, ёлки-палки, как память скачет. Откуда спирт у начальника РМЦ? А вот откуда. Спирт был под особым режимом, для того, чтобы его получить... его можно было получить на технические нужды только с подписью директора завода. Я уже не говорю о начальнике отдела снабжения, там ещё кого-то, но вот на спирт подписывал, этот самый, требования, директор. Ну, в ремонтно-механическом цехе для чего спирт нужен? Я, значит, пишу директору докладную, что "в связи с ремонтом немецкого редуктора...". Редуктор "Квальцем". Представляете, что такое редуктор? Это огромная, размером с кубический метр, махина с огромными шестернями. Ну пишу так, "на дурачка" - нужно спирта три литра для промывки шестерён" там - и так далее. Ну, прихожу к директору. Он пишет: "Отпустить". Всё, оформляем. Получаю банку, трехлитровую банку спирта, и она у меня - сейфа у меня не было, я её хранил в ящике, оставлял под замком. И вот об этом-то почти никто не знал, что у меня там спирт. Я боюсь, что если бы узнали, то украли бы, ей-Богу. Любители выпить в ремонтно-механическом цехе - одни мужики: слесаря, токаря да станочники... Ну вот, ну я, значит, брал четвертиночку, наливал туда спиртяги, и этому водителю трактора, бульдозера: "Значит, вот тебе награда - стакан спирта. Учти", - говорю - "это спирт 96 градусов". Так они за это не только убрать от цеха, они готовы были ещё принести метлу и подмести, поэтому цех ремонтно-механический всегда ставился в пример всем другим цехам, как самый чистый. Ну ладно, это отступление...

   А почему это я вдруг вспомнил про руки? А! Итак, значит, в Котласе, наконец, подали этот состав. Я быстренько забрался туда и занял на верхних багажных полках... две багажные полки, для мамы и для себя. Помог маме залезть на багажную... Так что мы спали. Эти рюкзаки под головы - и спали. Вагон не отапливался или отапливался очень плохо. Было холодно, поэтому не раздевались, ничего. И так мы доехали до Вельска. А в Вельск мы давали папе телеграмму, и в Вельске уже папа с лошадью, на лошади, на санях нас встречал. Вот, произошла встреча мамы с папой. Я-то с ним встречался в феврале сорок шестого года - я рассказывал, что я ездил к нему на свидание, когда он ещё был заключённым, а тут он встретился с мамой, значит. Вот это был декабрь - январь сорок седьмого года. Арестовали его в тридцать восьмом, в апреле, суд был в тридцать девятом. Значит, вот на суде мы видели, как мимо нас его проводили туда и обратно, в суд и обратно - и только переглянуться могли. Свидания не давали, передачу раз в месяц, по моему, принимали или... не помню, но принимали передачу, а свидание, по-моему, разу не дали. Ну, значит, сколько прошло? Восемь лет, да? Вот восемь лет мама с папой не виделись. И я, значит, там побыл с ними и через пару дней уехал обратно в Ярославль, в институт, где учился, вернулся, на учёбу Это были... Я как раз на зимние каникулы, на зимнюю сессию экзаменационную, поэтому мне пришлось потом досдавать ее. Но я оформил в институте, я объяснил, куда и почему я еду. Ко мне отношение директора было всегда очень хорошее, что в лесотехническом - уже рассказывал об этом, как мне командировку устроили - что в резервном... технологическом институте. Ярославский технологический институт. Да... Так вот, это я пошёл от школы, от нашей группы... Так вот, такая история произошла со мной. Значит, не помню, какой был урок - по моему, немецкого языка, и на нём должна была быть контрольная. Мне плохо давались языки, я их страшно не любил, я решил пропустить урок - а он был не последний, а в середине. И я этого Лёвку Львова... А рядом с нашим классом была музыкальная комната, где музыканты, вот эти ребята, что играли на струнных инструментах, хранили инструменты - там же они и репетировали. И я Лёвке этому говорю: "Слушай, ты запри-ка меня здесь на один урок, на сорок пять минут, только не забудь потом меня выпустить". Он говорит: "Да ты чего - конечно!" Он меня запер, это был, по моему, четвёртый урок, а уроков было пять. Значит, кончился четвёртый урок, слышу - там все гуляют, а я сижу - он не идёт. Звонок, все ушли. Я-то всё ждал, что он... Все ушли на урок - я второй урок сижу в этой комнате. Пятый урок кончился, все пошли по домам. Я, значит, через дверь-то кричу, а они не слышат. Пока я сообразил, что надо как следует постучать, уже никого не осталось в коридоре. В общем, я сижу в этой музыкальной комнате, уже уроки кончились, все разошлись по домам. Думаю: "Что делать-то?" Ножик у меня был перочинный. Я решил: сейчас буду, как этот самый... граф Монтекристо или этот, кто там из тюрьмы ковырялся? Начал дверь резать, замок, чтобы добраться до замка и как-то его открыть попытаться. Но услышал шаги и начал барабанить. И подошла уборщица, говорит: "Кто там, что там?" Я говорю: "Да вот, заперли меня, забыли открыть!" - "Ну, что делать-то, что делать?" Я говорю: "Так, наверное там внизу ключ от музыкальной комнаты-то висит, наверное?" - "Ой, сейчас побегу, посмотрю". Ну, в общем, короче говоря, я сейчас не помню, то ли она пришла, принесла ключ и меня выпустила, то ли я её попросил потом сбегать к Лёвке... ко Льву домой и напомнить ему, что я тут сижу - это я не помню. В общем, короче говоря, открыли меня, вот такая история была. Просидел там, наверное, часа четыре, пока вылез оттуда... Вот. Ну, что еще в школах? Перед Новым годом старшеклассники... У школы были лошади. Там две, по-моему, лошади и сани. Значит, перед Новым годом собиралась группа ребят старшеклассников с лыжами и завхоз, запрягали лошадей в сани... Одни сани привязывали к другим, а лошадь - впереди. Вторая - на всякий случай... а может быть, даже и на одной лошади. То есть получалось с прицепом. Сани с прицепом. Там почему-то это называлось "дяра". И по улицам ездили на лошадях, возили всякие там вещи, вот так вот - сани к саням, и лошадь - вот она бежит, и за ней там - двое, трое, а то и четверо саней, нагруженных там чем-то. И они ехали в тайгу, находили самую, с нашей точки зрения, красивую ёлку, спиливали ее, и вот на двух санях привозили, устанавливали в этом актовом зале. Украшали... Украшали чем? Всем самодельным. Ничего такого тогда для ёлок не было - война шла, и перед войной тоже ничего там не было. Украшали, например - выдували яички. Брали яйцо, прокалывали булавкой дырочку с одного конца и дырочку с другого конца. И потихоньку, воздухом изо рта выдували это яйцо сырое через дырочку, потом через эту дырочку продергивалась веревочка... ну, пропускалась проволочка, к ней цеплялась веревочка, протягивалась, с одной стороны узелок завязывался, чтобы она висела, а с другой - петелька. А скорлупку раскрашивали, разрисовывали всякими мордочками. Дальше можно было купить на рынке орехи грецкие - ну, привозные, естественно. У кого-то, у кого были орехи, те долго говорили: орехи колите аккуратно, чтобы скорлупа сохранилась. Вот орехи обматывали фольгой от шоколадных конфеток бумажками блестящими, из цветной бумаги делали гирлянды. Ну, и куклы какие-то там делали, ещё чего-то. Белыми тряпками, ватой обкладывали низ, как будто снег - в общем, была елка. Наверху, конечно, была пятиконечная звезда и больше ничего. Эту звезду - она была настоящая - её хранили где-то у директора, наверное, не знаю. И Новый год мы там встречали. Всегда встречали Новый год в школе. Это был очень весёлый праздник, хотя первого числа начинались у нас каникулы, а у всех начинался рабочий день. Тогда 1 января было рабочим днём, а у нас каникулы начинались. Вот... Ну, мы приходили в школу первого числа, и помогали там убрать всё это. Ёлка еще стояла - даже после десяти дней каникул, когда возвращались с каникул, ёлка ещё стояла. Правда, уже сыпались иголки, и всё, но мы её убирали.