Остались еще в памяти несколько мелких событий.
Вечером загорелась конюшня недалеко от нашего дома. Яркое пламя выхватило из темноты просторный наш двор. В небо сыпались искры, а на фоне пламени метались черные силуэты людей.
Мне, как старшему по положению, надо было организовать тушение. Я попробовал собрать людей, чтобы они ломали и повалили загоревшуюся стену. Но у меня это плохо получалось. Гораздо лучше слушались Станкевича Феликса. Лошадей благополучно вывели. Пожар дальше не распространился. Сильное впечатление произвело феерическое ночное освещение.
Не знаю, имело ли это отношение к пожару, но у Германа, когда он заболевал, и температура у него повышалась, начинались приступы ужаса. Он с таким ужасом кричал и изгибался, что становилось страшно окружающим. Он в это время никого не узнавал, не видел и не слышал, хотя глаза были раскрыты. Так продолжалось около года. Потом это прошло само собой.
Объезжая свой участок, я попал на митинг в саперной роте по случаю выборов в Учредительное собрание. Выступал и большевик из пехотной части. Говорил довольно сдержанно, но гнул свою линию твердо: никакого Учредительного собрания не надо, всю власть советам. Саперы стояли за С.-Р. [Социалистов-революционеров]. Председательствовал Минин. Клюева не было. Я молчал и слушал.
Заехал к корпусному инженеру Модраху. Он иронизировал, показывая противоречивые телеграммы от Керенского, Корнилова и от Совета солдатских депутатов. Корнилов требовал перехода в наступление, Керенский сыпал высокопарными фразами, а Советы были против наступления. Штаб корпуса и корпусный инженер бездействовали. Подчиненные мне дружины Земгора, не торопясь, строили мосты, чинили дороги.
Под давлением солдатского комитета, Модраха сняли с должности. В комиссию по приемке инженерных складов на станции Парахонск назначили и меня.
Мы задержались там до вечера. Возвращаться пришлось уже ночью на ручной дрезине по узкоколейке. Со мной был бравый поручик-сапер, недавно выписанный из госпиталя после ранения, и прапорщик - рыхлый полный московский инженер с больным сердцем. Вертеть дрезину в основном пришлось мне. Ехали долго, несколько раз останавливались. Подъезжая к разъезду, мы услышали шум, брань. Ругательства были адресованы именно нам.
- Опять офицеры прохлаждаются. Пусть пешком ходят. Бей их.
Положенье было серьезным. Я закричал машинисту:
- А вы чего стоите, мы вас не задерживаем. Дрезину ведь можно сбросить.
Мы поспешно опрокинули дрезину. Машинист дал свисток. Солдаты немедленно облепили вагонетки и платформы. Горлопаны в первую очередь. Когда поезд ушел, стало вдруг тихо. Скандала, как не бывало.
Свободное копирование
