Стали забывать о войне и офицеры в окопах. Везде шла игра в chmine-de-fere.
Бжозовский тоже нашел себе партнеров в лице Клюева, Семенова, местного ксендза и других. Ксендз проиграл однажды свой экипаж и лошадей. Потом, кажется, отыграл.
Местное население на лето освобождали от оборонительных работ: надо было сеять хлеб. Даже на полосе между немецкими и нашими окопами некоторые крестьяне косили сено, не обращая внимания на артиллерийский огонь. Снаряды перелетали через их головы, а ружейная перестрелка возникала редко.
В качестве рабочих появились военнопленные австрийцы. Для них пришлось строить землянки. Солдаты оставались в том обмундировании, как их взяли. К этому времени оно уже износилось. Особенно плохо было с обувью. Они сами мастерили себе тапочки, лапти. Офицеров среди них не было. Они были размещены в тылах. Некоторые даже жили на частных квартирах.
Наши офицеры. Которые командовали этими дружинами были далеко не из лучших. Это были призванные из отставки, выгнанные из армии мирного времени за неблаговидные поступки, или инвалиды. Исключение представлял милый старик - полковник Василий Иванович Кареев, брат знаменитого историка Дмитрия Кареева. Он мирно жил в захолустнейшем городе Орловской губернии - Жиздре, занимался сельским хозяйством, общественной деятельностью, был членом астрономического общества, имел специальный "участок" на луне, за которым наблюдал, давал сведения разным научным обществам о местной природе. Мне он показывал тоненькую брошюрку, написанную о донном льде на реке Цне. И вот такого мечтателя в возрасте 80 лет заставили командовать военнопленными. В молодости он служил в армии и в отставку ушел полковником.
Бедный старик был плохо приспособлен к походной жизни, у него сильно болели ноги. Но в офицерской форме он имел весьма живописный вид: высокого роста, в длинной шинели, с длинной седой бородой. У меня о нем остались самые приятные воспоминания. Несколько раз я заезжал к нему. Со старомодной любезностью он отдал мне визит и потом заезжал еще.
Но военнопленным под его начальством жилось плохо. Злым гением его дружины был помощник Кареева зауряд-подполковник Веселаго, гласный тверского земства. Зауряд-подполковник потому, что в армии никогда не служил, а должность занимал офицерскую. Говорун, нахал и вор, он безжалостно обкрадывал пленных. В конце концов, его куда-то убрали, иначе во время революции его непременно убили бы.
Пленные продавали местным жителям кольца, искусно отлитые из свинцовых колец от снарядов, были среди них художники, граверы, а из румын все музыканты. В дружинах из них создали оркестры, которые играли польки и вальсы на вечеринках в дни отдыха.
Поздней осенью прислали нам бурят. У них были свои старшины, котлы в которых они варили конину. В толстых длинных халатах, неповоротливые, не знающие русского языка, они не хотели и не умели работать. При передвижениях с участка на участок, они через каждые 10 верст останавливались, начинали варить конину и кипятить зеленый чай, потом отдыхали. За день проходили не более 20 километров.
Но интеллигенция у них была. К нам с Симой заходил их уполномоченный, студент университета. Он вполне чисто говорил по-русски, знал русскую литературу, удачно острил. Например, рассказал, как, будучи репетитором какого то барчонка в Петербурге, он должен был отвечать на множество вопросов назойливого мальчишки.
- А что такое социализм?
- Социализм есть такая историческая концепция, которая не поддается теоретической интерпретации, - со всей серьезностью ответил он.
Вместе с организованными рабочими появился и обоз. Выстроили временную конюшню, а старшим обозным назначили величественного старика, похожего на бога - Саваофа.
Бжозовскому дали для связи взвод казаков кубанцев. Бжозовский иногда ездил к участку верхом, а за ним следовала живописная группа казаков в черкесках с газырями (патроны на груди), в кубанках, с развивающимися башлыками, пришпиленными к плечам. Однажды ко мне явился красавец урядник Кусый с седеющими усами, просил отпустить его на неделю, на свадьбу сына. Я просил Бжозовского отпустить его. А через две недели он пришел к нам с Симой с такой же красавицей женой, казачкой лет 43 поблагодарить за отпуск. Привезли и гостинцев - фруктов.
Земгор организовал в фольварке Старом поликлинику для рабочих. Главный врач, увядшая некрасивая Еврейка скоро влюбилась в Семенова, а он с удовольствием ездил к ним пить спирт и коньяк.
Фельдшерица - маленькая и злая еврейка держалась с офицерами враждебно. Другая сестра Маруся, тоже еврейка, была всегда приветливой и вежливой. Очень красивая и себе на уме, она, как-то, умела создать вокруг себя броню, самые нахалы не позволяли себе никаких вольностей. Как-то я случайно на почте получил для нее открытку с шаблонным поздравлением с подписью Марьян. За столом, в присутствии многих лиц, я пошутил, что теперь знаю, как зовут ея поклонника. Она вдруг возмутилась и выбрав удобную минуту очень серьезно шепнула мне:
- Никогда не называйте этого имени. Вы можете меня очень подвести.
После революции, она довольно быстро уехала в Минск. Вероятно, она была связана с какой-нибудь политической партией, а кличка "Марьян" могла быть известна полиции. Но случай этот прошел незаметно, больше я о нем с ней не говорил. А она встречала меня всегда дружелюбно.
Сестры-хозяйки, Ванда и Маня держались довольно скромно, интеллигентностью не отличались, а прапорщики держались с ними так, как в 1930-1960 года студенты и молодые инженеры держатся с девушками: с первой, со второй встречи на "ты", грубые и обидные шутки, звать просто по имени, пускать им дым в лицо, не уступать места и т.д.
Когда я обращался с ними вежливо, Сукуренко смеялся:
- Что вы с ними, как с принцессами разговариваете, разве они понимают.
Но они, таки, понимали и обижались, только не умели отстоять свои права.
Под конец появился в роли санитара молодой поп Георгий. Сей священнослужитель служил раньше в казачьем полку, но даже там он не был подходящей фигурой для молитв. Его просто убрали в резерв. (Примечание Симы: Поп Георгий был инвалид и у него на правой руке не разгибались три пальца - указательный, средний и безымянный, потому он и [не?] мог быть попом.)
Очень общительный и веселый поп Георгий пришелся ко двору. Ходил он не в рясе, а в длинной рубахе, подвязанной шнурком, довольно коротко подрезанные волосы и молодая бородка.
Ему можно было скомандовать по телефону:
- Батя, что-то скучно, спой эпиталаму из Нерона.
Батя охотно пел. Мог и из Гейши или Китаянки.
Умер казак в больнице. Это было в декабре. Я поехал его хоронить. Стоит гроб на дрогах около ворот, а около него нет никого.
- Где отец Георгий?
- Там, в общежитии сестер.
- Нельзя сюда, нельзя, - хохочут сестры.
Но я вижу, через полуоткрытую дверь, что поп сидит на табуретке, а сестра завивает ему щипцами волосы.
Облачился, взял кадило, спел панихиду. Создалось торжественное, грустное настроение. У сестер на глазах слезы. Торжественно проводили на кладбище.
Едем обратно. Я в одних санях с попом и с молоденькой сестрой. Откуда-то появилась балалайка, и отец Георгий уже напевает:
- Это девушки все обожают
От принцесс, до крестьянок простых... и т.д.
Свободное копирование
