В Петербурге я купил себе что-то рублей за 8 сапоги, старые ботинки совсем разваливались. Жил на иждивении дяди Виктора, он переехал в новую квартиру. На Обводном канале в 2-х этажный домик, битком набитый семействами рабочих. В подвале он организовал для себя маленькую мастерскую. Выступал уже в роли самостоятельного кустаря. Брал заказы на мелкие столярные изделия. У него уже работало два столяра по найму, а он лично почти не работал у станка, а занимался только организацией. Это оказалось выгодным и для него и для его мастеров. Все они начинали богатеть.
Опять экзамены, которые продолжались 40 дней. приходилось сдавать что-то около 15 предметов: по кафедре фортификации 5 предметов, по математике и сопротивлению материалов - 5, по строительному искусству - 3. Кроме того языки, химия, рисование, черчение. Опять предельное напряжение всех сил. Католик мог быть принят по нормам только один, а нас было трое. Кроме меня - барон Унгерн-Штернберг, принятый в прошлом году, но не дотянувший до конца курса, отчисленный в строевую часть и вновь поступающий и штабс-капитан Язвинский с боевым орденом Св. Владимира, пробывший что-то около года на острове Крит в оккупационном отряде. Остров этот был оккупирован после войны с Японией или во время войны. Впоследствии русские оттуда ушли.
Страшнее всего была математика. Коялович требовал точных знаний. С чинами не считался. Всё же, когда экзаменовался один из гвардейцев, начальнику училища позвонили по телефону из Мариинского дворца - резиденции вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. Экзаменующиеся слышали, что генерал Крюков заверил какую-то фрейлину, что всё благополучно. Однакож, гвардеец сам перестал приходить на экзамены, и не был принят.
По долговременной фортификации экзаменовал генерал Клокачев. В качестве ассистента за столом сидел худощавый генерал высокого роста с узкой седой бородкой, бледный, неподвижный. Он изредка предлагал вопросы слабым тихим голосом. Это был Цезарь Кюи - "лучший фортификатор из композиторов и лучший композитор из фортификаторов". Коялович срезал человек 10, но ко мне отнесся благосклонно, хотя я отвечал не совсем гладко. Начал двойное дифференцирование функции с несколькими переменными, не проанализировав, является ли функция непрерывной. Зато пример на интегрирование решил легко. По сопротивлению материалов Кривошеин поставил 9 баллов.
Возбуждала тревогу фортификация. Даровитые профессора Буйницкий и Величко на экзаменах не присутствовали, а тупицы вроде Голенкина, Маресова имели вид авгуров. Не допускали никаких отклонений от своих учебников, в которых были спорные вещи. По этой кафедре надо было иметь в среднем 9 баллов. У меня выходило точно. Но последний экзамен по полевой фортификации состоял в пересказе тактических решений, данных Кахановым и Голенкиным. Оба они считали, что пехотинец их мудрости постигнуть не в состоянии, а знает их идеи только сапер, укреплявший позиции по их учебникам. По совету товарищей перед экзаменом я пошел к начальнику учебной части генералу Зиборову и просил его присутствовать на экзамене.
- Ваше превосходительство, прошу экзаменовать меня по всей строгости, но не ставить балл только за мои погоны пехотинца.
Это было несколько дерзко. Но генерал оказался порядочным человеком и, видимо, невысоко ценил фортификаторов. Он поговорил с председателем комиссии и пришел сам. Отвечал я сносно, волновался. Ждал в коридоре результатов.
- Десять, - сказал мне приветливо Каханов, проходя мимо.
Гора свалилась с плеч. Нелюбимый мой предмет фортификацию я изучал особенно усердно. В долговременной фортификации Коффр для фланкирования оборонительного рва в форту, в контр-эскарпе тогда считался новинкой. Я его вычертил на доске так тщательно и подробно, что экзаменующиеся офицеры хвастались, какие блестящие ответы у них в группе.
Экзамены заканчивались. Барон и Язвинский тоже сдавали успешно. Оставалось неясным, кого из троих примут. Сдав последний экзамен, послал Симе телеграмму:
- Выдержал. Подробности письмом.
Она там тоже волновалась, получив такое неопределенное известие.
Дня через 2 состоялось решение конференции Академии. Были приняты из католиков все трое: барон, как уроженец Кавказа, Язвинский, как орденоносец, а я по конкурсу.
Свободное копирование
