Мальчики

Мальчики

Все началось с моей первой кражи. Утешительно, когда позже кто-то из уважаемых людей говорит тебе юной: каждый человек хоть раз в жизни совершает кражу. То ли цитата из великих, то ли просто мнение, которым удобно прикрыться.

Мой брат собирал марки и монеты (старинные и современные иностранные). В период 'железного занавеса', когда заграница была недоступна для большинства примерно как Марс, залетающие в нашу консервную банку заграничные штучки типа мелкой валюты становились коллекционными наравне с российскими царскими рублями.

А я ничего не собирала. Но завидовала ему и его коллекциям. Правда, его собирательство длилось недолго и потом он даже не любовался своими сокровищами, которые были не слишком богатыми и тем более не уникальными, но все-таки были. Зато я часто доставала и перебирала их. Они казались мне интересными.

Наверное, хотелось тоже начать что-нибудь коллекционировать. И раз марки и монеты в доме уже имелись, то мой выбор пал на значки. Тем более, что их собирал мой сосед - мальчик Сережа. Он жил в частном доме напротив нашего через узкую дорогу. И однажды начал демонстрировать мне свою коллекцию, а я брала в руки каждый значок, чтобы рассмотреть поближе, и зажимала в кулаке, незаметно перекладывая в карман, особенно понравившиеся, чтобы потом утащить домой.

Вскоре туда же пришла мама Сережи поговорить с моей мамой. Меня не ругали, просто я на всю жизнь запомнила мамин стыд. Ей было очень неловко за меня, словно это ее обвинили в воровстве, сначала она даже не поверила в услышанное, но я созналась и отдала украденные значки. С того момента запомнилось: лучше не красть, а если крадешь, то лучше не попадаться. Иначе действительно неприятно стоять в разоблаченном состоянии, когда тебя не стыдят, но говорят, что не ожидали, думали о тебе хорошо, а теперь не знают, как же думать дальше. Гнетущее чувство позора.

Но поведение мальчика Сережи мне не понравилось. Видимо, я пыталась перенести хотя бы часть вины с себя на того, кто поставил меня в такое положение, заставил пережить всю эту ситуацию. И я решила, что правильнее было бы, если б Сережа пришел ко мне и сказал: 'Ты взяла мои значки? Отдавай!' И я бы отдала. Потому что владеть тем, что является чужим, приятно только тогда, когда тебя не разоблачили. Так мне думалось. А если понятно, что награбленное у тебя, то к тебе и относиться станут хуже, чем тебе хотелось бы. Но Сережа поступил, с моей точки зрения, подло: нажаловался маме, перенес разрешение конфликта в сферу диалога между взрослыми.

В общем, я окрестила его ябедой среди своих сторонников, малышни, которой я по старшинству своих 8-9 лет верховодила в нашем переулке. И мы начали дразнить Сережу, насмехаться над ним. Наверное, это даже выглядело и звучало как травля. Никто из нас не хотел с ним играть, даже просто нормально, без оскорблений, разговаривать с ним. И он ходил вокруг нас одинокий, печальный и злой.

Однажды мы стояли на разных берегах огромной после сильного дождя лужи. Я смеялась над ним, что-то кричала ему, а он в ответ бросал в меня камешки. Мелкие, не долетающие, плюхающиеся в грязную воду. Отбивался ими. Но один камень внезапно долетел. И попал мне в открытый рот. То ли я прикусила его неудачно, то ли зубы у меня были еще не крепкие. Один сломался. На долгие годы остался заостренный угол, напоминавший мне о моем глупом подлом поведении.

Спустя время зуб нарастили, но я все равно помню о месте слома. И мысленно раскаиваюсь. Это Сережа, кстати, заметил и отметил первым мое появление в нашем переулке в юбке. До этого я гуляла в шортах или брюках, потому что в них легче было играть в футбол, кататься на велосипеде, лазить по заборам, чтобы обрывать с соседских деревьев зеленые абрикосы и зеленую алычу (почему-то именно хрусткие и ядрено кислые они были вкуснее спелых), сидеть до ночи на бревне и играть в карты или лото. Но как-то внезапно мне захотелось сменить наряд. И я вышла к 'народу' девочкой, а не пацанкой. Сережа почти присвистнул и воскликнул: она в юбке! Что я восприняла как восторг от произведенного эффекта. Прости, Сережа, надеюсь, я не сломала твою личность своей гадкостью.

Как и Володе. Тогдашний муж Ирины Понаровской Вейланд Родд как-то рассказал мне, бывавшей у них в гостях, об Игоре Чарковском, который практиковал роды в воде. Вейланд уговаривал жену испытать на себе новомодное в творческой среде увлечение. А я училась в МГУ на журналиста и писала в качестве внештатного корреспондента для газеты 'Московский комсомолец' (сейчас просто 'МК'). Так что предложила редактору отдела сделать интервью с Чарковским. Или просто рассказать о его тогда еще почти подпольном методе.

Знакомство меня не впечатлило, герой показался не очень опрятным как внешне, так и внутренне, склизковатым человеком, который придумал, на чем сделать себе имя и деньги. Интервью не получилось, мне было неуютно в его присутствии, хотелось быстрее уйти. Но о методе я написала, наскребя из его косноязычия какие-то факты. Он был сродни Джуне, с которой я познакомилась позже: мало знаний и много тумана.

Но он, не помню к чему, вдруг заговорил о том, что обиды, которые мы наносим другим людям, могут поломать им жизнь, хотя мы могли обидеть мимоходом, не придав этому значения. И спросил, не было ли у меня подобного. И я вспомнила не мальчика Сережу, а кого-то поближе к моему тогдашнему возрасту. Одноклассника Володю, сына моей классной руководительницы.

Они жили недалеко от нас, как раз по пути из школы. Классе в четвертом или пятом он начал проявлять ко мне внимание, предлагая проводить или просто сопровождая на расстоянии, потому что я всякий раз отказывалась. А однажды мы шли домой с подругой Леной. И Володя увязался за нами. Мне было неловко из-за него, а Лена подыгрывала. Мы с ней насмешничали, ехидничали над ухажером. Две мелкие стервозины лет 10-11. А чтобы оторваться от Володи, нарочно забрели в такой лабиринт переулков, где он, домашний мальчик, растерялся, потому что плохо ориентировался в расположении улиц. Запаниковав, он стал, почти хныча, бить нас по ногам портфелем и пытаться подставить подножку, приговаривая, что хочет домой и не знает, как отсюда выбраться. Мы снизошли показать ему дорогу. Но после того случая он стал ко мне недобр, что меня не сильно расстроило. Я ведь и хотела отшить его. Потому что мне нравился другой мальчик.

Его звали Вадик. Классе в четвертом-пятом он сидел со мной за одной партой. Толстый добрый увалень. Он очень красиво пел. Потом, видимо, родители куда-то уехали и забрали его из нашей школы. А через три-четыре года он вернулся в мой класс, став высоким подтянутым красавцем. Только петь, кажется, перестал из-за ломки голоса.

Когда Чарковский предложил мне вспомнить нанесенную кому-то обиду и мысленно попросить прощения у этого человека, я подумала про Володю.

Вадику я ничего плохого не сделала. По-моему, его родители вскоре снова уехали, и он исчез, так и не окончив школу вместе с нашим классом. Но я думала о нем, когда видела и слышала Диму Голова, солиста Детского хора. Популярнее был похожий на лягушонка обаятельный Сережа Парамонов из этого же хора, но мне внешне и вокально нравился Дима - очень красивый мальчик.

Сейчас я бы предпочла Парамонова, потому что он был явно объемнее по таланту и интереснее, а выглядел как подросток с трудной судьбой, если и не до хора, то точно после него. Что и оправдалось. У Димы же был облик благополучного, уверенно стоящего на ногах ребенка, любимого и холеного, который наверняка станет не менее благополучным взрослым.

Что случилось с 'моими' мальчиками? Знаю только про Сережу, потому что, бывая в родительском доме, видела издали высокого, спокойного мужчину, и знала от своей мамы, что он женился и родил ребенка. Надеюсь, что и до него, и до Володи долетело мое 'прости'. На всякий случай посылаю его еще раз этим рассказом.

2023 г.