Потерявшиеся

Потерявшиеся

Деменция (букв. перевод с латинского: dementia - "безумие") - приобретенное слабоумие, состояние, при котором возникают нарушения в когнитивной (познавательной) сфере: забывчивость, утрата знаний и навыков, которыми человек владел прежде, сложности в приобретении новых. Такого диагноза не существует. Это расстройство, которое может встречаться при различных заболеваниях.

Мама боялась онкологии, а не слабоумия. Может, потому, что, по ее рассказам, мой дедушка, ее отец, умер от рака. Папа вернулся с Великой Отечественной живым благодаря ранению и добрался до старости, не подозревая, что там его подстерегает не менее страшный враг, чем тот, с которым он сражался в юности. Мы можем готовиться к одному, а умереть от другого и по-другому.

Когда приближаешься к 50, начинаешь то и дело приговаривать, особенно имея опыт наблюдений за болевшими родственниками или болеющих в своем окружении: если настигнет деменция, убейте меня, - обращаясь к близким и друзьям: можно подушкой накрыть, и в преступлении не обвинят. Это как завещание в устной форме, только не о том, чтобы закопать или кремировать после смерти, а помочь уйти из жизни, когда радости эта жизнь уже не доставляет.

Эвтаназия (практика прекращения жизни человека, страдающего неизлечимым заболеванием) в нашей стране запрещена, хотя в подобных ситуациях, я считаю, она жизненно необходима в первую очередь для близких заболевшего, чтобы спасти их рассудок от затягивания в черноту. И прервать мучения человека, который превращается в не человека. Конечно, понимаю, что "убейте меня" легко сказать, особенно в здравости, когда думаешь, что угроза далеко и не факт, что тебя коснется. И трудно представить себя на месте того, кто согласится выполнить эту мою просьбу, адресованную в будущее. Тем более, что никто не подтвердил такого согласия. Все воспринимают слова о подушке, как отчаяние в ироничной форме. Только ужас в том, что это единственный выход.

Маме после смерти поставили диагноз ишемическая болезнь сердца, хотя оно у нее было здоровым. Такой диагноз ставят старикам, когда не хотят разбираться, то есть практически всегда. Ирония судьбы в том, что мама долгие годы считала сердце больным, периодически хватаясь то за грудь, то за валидол с корвалолом, но, подросшая, я уже догадывалась, что маме стоило бы проверить позвоночник - боль отдается оттуда. Только в те времена к спине относились не так трепетно, как к сердцу, ее вообще не считали заслуживающей внимания. Поэтому мама просила терапевта направить ее на кардиограмму, а не на массаж.

Деменция обрушилась на нее внезапно, но не сразу всей мощью, есть подозрение, что она перенесла на ногах инсульт, после которого случились перебои с памятью. А инсульт спровоцировала авария, когда мама, перебегая дорогу в месте, где не было перехода, попала под машину. Она упала, ей диагностировали перелом ноги, после чего пришлось полежать в гипсе, который она пыталась досрочно самостоятельно снять. Он ей мешал перемещаться, выполнять привычную работу, да просто доставлял дискомфорт. В итоге она-таки умудрилась от него освободиться раньше положенного, из-за чего кости срослись неверно и потом это место ныло и болело много лет.

После аварии мы с мамой сидели над фотоальбомами и рассматривали снимки, чтобы опознавать изображенных на них родственников. Счастье, что до этого в детстве она по многу раз разбирала со мной фотографии - ей нравилось вспоминать и посвящать меня, ей нравился мой интерес. Тогда я тыкала пальцем: это кто? Теперь она указывала - и я могла ответить.

Через какое-то время показалось, что наступило улучшение. А потом, как цунами накрыло, смывая все надежды, или землетрясение произошло - началось стремительное обрушение стен. Мама стала путаться в событиях, забывать, что, кто, где, когда, ее фразы становились все более рваными и бессвязными, она повторяла одно и то же, будто забывала, что уже говорила это, спрашивала об этом, получала ответ. В ее гаснущем сознании всплывали те заботы, те вопросы, на которых она особенно часто фиксировалась в последние годы. И прорывались оценки, которые она держала в голове, не высказывая. Мама стала материться, чего я никогда от нее не слышала, а тут одно ругательство за другим, будто прорвало плотину из тормозов, которые препятствовали так выражаться раньше. Тогда она себя контролировала, теперь перестала, потому что контролирующие центры в голове сдали свои позиции.

Человек отпускает себя, распускает, как свитер превращается в клубок шерсти, совершая обратный процесс. Мама долгие годы занималась вязанием спицами и иногда крючком, одевая меня, немного себя - из остатков шерсти, пущенной на меня. Последняя вещь, за которую она взялась уже, видимо, в начальной стадии болезни, так и осталась недовязанной. Мама стала забывать счет петлям, в итоге нитки запутывались и будущий свитер превращался в несуразицу, отчего она паниковала, расстраивалась, но упорно возвращалась к нему, так как не привыкла бросать что-то незавершенным. Эти спицы с нанизанными на них частями нереализованной вещи, до сих пор лежат у меня в шкафу. Некому завершить. Да и не хочется отдавать в другие руки.

Позже мама перестала узнавать меня и других членов семьи. Ей все время хотелось вырваться из дома в какое-то другое место, хотя она понятия не имела, где оно находится, и терялась, едва выйдя за порог. То есть сначала как будто могла иметь цель, но в процессе выхода к ней, забывала, куда надо двигаться. И шла неведомо куда. Ощущение потерянности, видимо, становилось все невыносимее для нее и приводило к выводу, что ей больше не хочется здесь быть. Не в данном конкретном месте, а в данной ипостаси, в жизни, на этом свете, где больше ничего не радует, ничто не держит, потому что все не знакомое, чужое. И, наверное, она думала, что, вырвавшись из этого пространства, она сумеет найти то, где все родное, где она опознает окружающих и себя.

Она часто твердила, что хочет умереть. Сидела, раскачиваясь, часами и приговаривала: хочу умереть, хочу умереть. Только, наверное, не знала, как, что для этого сделать, к кому обратиться, что предпринять самой. Она и на пути к смерти потерялась.

Так получилось, что вскоре после того, как мама заболела, папа упал на улице, торопясь в магазин и не оценив должным образом высоту бордюра. Он не сломал шейку бедра, но трещина в этом месте образовалась, из-за чего сначала долго лежал, потом начал вставать и перемещаться с помощью стула на колесиках, который соорудил сам.

Мамино слабоумие он выносил с трудом, опасался оставаться один на один, требовал, чтобы ее куда-нибудь убрали. В основном из-за этого и поднялся с кровати, чтобы не быть беспомощным и зависимым от этой странной женщины, в которой явно перестал узнавать свою жену. Зато всколыхнул в памяти все подозрения, ревности, обиды, нафантазированные в последние совместные годы и совершенно беспочвенные. Ну хотелось ему, наверное, для эмоциональной встряски самого себя что-то такое воображать, ради чего-то такого ерепениться, хотя маму это сильно угнетало и обижало. Папа боялся, что мама, то есть эта незнакомая ему женщина, его отравит. Такую вот угрозу сам себе придумал, но, похоже, именно она простимулировала его держаться в тонусе, не раскисать, пока деменция постепенно не захватила и его мозг.

Он тоже начал заговариваться, отгораживаться от всех, особенно от мамы, с которой вынужден был делить пространство, какими-то баррикадами из веревок и мебели вокруг своей кровати. Чтобы никто не пробрался незаметно, хотя, когда папа засыпал, можно было громко кричать и стучать, он не проснулся бы. Зато у него появились заботы: утром расплетать и растаскивать ограждения, вечером восстанавливать. Он и раньше готовил себе сам, потому что придерживался диеты, прописанной врачом из-за гастрита, грозящего в любой момент перейти в язву. А тут особенно тщательно следил, чтобы мама не приближалась к его посуде, плите, на которой варилось что-то для него, тем более, к готовой пище.

Мама относилась к "этому мужику", как она стала его называть, неприязненно, даже зло, и тоже требовала, чтобы он убрался отсюда. Из-за этого между ними чуть ли не ежедневно возникали перепалки, которые стихали, когда они расходились по разным комнатам, как боксеры по углам ринга, и на время забывали о существовании друг друга. Обиды, которые могли скопиться за годы невысказанности, в состоянии деменции высвобождаются из мозга, как вода вытекает в дырки прохудившегося ведра.

Как недавно написала мне Люда, жена моего брата: "Шурке памятник поставить надо за эти 10 лет. Он сразу стал седой". Это так. Саша спас меня от необходимости вернуться в родной город и сидеть с родителями, потому что они с Людой перебрались туда заранее, понимая, что когда-нибудь родители утратят самостоятельность и за ними придется ухаживать. Он продлил жизнь маме с папой, во всяком случае заботился о них, как умел, а спустя пару лет наловчился так, как ни одна сиделка не справилась бы.

Когда несчастье случилось с мамой, мы с братом, совершенно не готовые к такой ситуации, сели за стол друг напротив друга и стали рассуждать, как быть, что делать. Перевозить ли маму в дом престарелых или как бы по-другому это ни называлось, или оставить дома? Помню, что в первый такой разговор я возражала против перемещения ее куда-либо. Не знаю, чем руководствовалась, может, просто не хотела полагаться на чужих людей в чужом месте, не верила, что там может быть не хуже, чем дома. А через пару лет, наезжая к родителям и проводя с ними по месяцу в году, я поняла, какой груз возложила на брата, и сама предложила: давай найдем клинику или что-то в этом роде. Но уже он твердо сказал нет, почитав про это заболевание и уяснив, что перемещать больного в инородную для него среду - это ускорить его уход из жизни, просто-таки добить его.

Про сиделку мы тоже думали. И прибегали к услугам, кажется, двух, но ненадолго. Сиделку лучше искать раньше, чем человек перестанет воспринимать реальность. Чтобы он привык к ней, то есть при первых симптомах, которые чрезвычайно трудно уловить. Иначе постороннее создание станет раздражающим объектом, будет восприниматься инородно и агрессивно. У моих родителей первая же женщина, которую мы наняли, сразу вызвала не просто подозрения в воровстве и даже намерении убить их, но и прямые обвинения в том, что какие-то вещи по ее вине уже пропали. То же ожидало и вторую сиделку.

Опять-таки нужно предпринять неимоверные усилия, чтобы найти человека, который действительно будет ухаживать, относиться по-человечески, а не приходить и как можно быстрее уходить из душной атмосферы сумасшествия.

Люда, жена брата, тоже достойна памятника за то, что выдержала десять лет его заботы о родителях. А потом и сама не избежала участи "сиделки", правда, к счастью, всего полгода с мамой: "Сначала в клинике 1-2 месяца - мама ожила и пришла в себя, но как только привезли домой, через месяц все, как отрубило. Лекарства уже не помогли. Она сразу превратилась в овощ. Мне врач говорила, что деменция - это очень зыбко, сегодня она нормальная, завтра - ушла в себя, прогнозов нет, лечить не умеют, лекарства не выдумали еще".

Наблюдая за родителями, я невольно подмечала особенности человеческой природы в экстремальной ситуации потери себя как члена общества.

У не моющегося человека пахнет не тело, а одежда, впитывающая его выделения, поэтому, когда невозможно уговорить помыться, нужно попробовать уговорить переодеться. Хотя скоро и это становится нереальным, то есть сначала процесс помывки вызывает крики, сопротивление руками и ногами, а потом и попытки переодеть завершаются на стадии подхода к снятию грязной одежды. Мама принималась плакать и причитать: что вам от меня надо, зачем вы так со мной? - едва я к ней прикасалась, отчего я чувствовала себя насильницей и сволочью, измывающейся над ребенком. В деменции отпадает необходимость в смене одежды.

Человек начинает чавкать во время еды, потому что ест, не сжимая плотно губы, как нас учат по якобы правилам приличия. И наблюдая за этим, понимаешь, что так, действительно, естественнее и вкуснее, правда, менее приятно, наверное, для окружающих, которых человек уже не просто не воспринимает, а даже не замечает. Человеку в таком состоянии все равно, что думают о нем находящиеся рядом. Потому что он о них не думает. Он вообще не думает.

Практически все, что в нас закладывают в течение жизни, отметается за ненужностью. Речь не о логарифмах или законах физики, а об элементарных навыках, которым нас с детства обучают, например, пользоваться столовыми приборами. Человек ест руками и не испытывает дискомфорта. Посудой не пользуется, вынимает пищу прямо из той тары, в которой она лежит готовая к употреблению, неважно, что холодная - о разогреве не вспоминается. И без умывания обходится, не говоря уже о мытье всего тела. И стрижка волос не требуется, даже их расчесывание ни к чему, поэтому на голове образуются колтуны, которые нереально расплести, только срезать.

Ночь путается с днем, так как эти определения вообще отпадают, их нет, как и часов, нужды в определении времени. Человек ничем не занят, ему не надо выстраивать свой график, распределять заботы. Вокруг него для него пустота, как в нем самом - вакуум.

Вот когда открывается, что все эти навыки, которые по уверениям учителей, делают человека человеком, нужны только для того, чтобы нравиться окружающим и соответствовать общепринятому профилю. Кем выработанному, когда, зачем, мы ведь давно не задаемся такими вопросами. А человек в деменции отбрасывает все эти, оказывается, весьма поверхностные наслоения и возвращается к практически первобытному состоянию. И не ощущает себя ущербным.

На плаву держат знания о самом себе. Чем этих знаний больше, тем устойчивее человек. А когда перестаешь опознавать самого себя, остальное и остальные тебе и вовсе ни к чему.

Спасительными для меня стали слова знакомой пожилой дамы, учительницы русского языка и литературы, сказавшей однажды про мою маму, о которой я ей регулярно рассказывала, чтобы выговориться: это другой человек. С тех пор я каждый день повторяла себе, не узнавая маму: это другой человек, не надо требовать от нее вернуться в прежнее состояние, в статус моей мамы. Не надо обижаться, что она меня не узнает. Этот человек имеет право меня просто-напросто не знать вовсе. Я для нее каждый раз - новая, неожиданная, незнакомая сущность. Как и она для меня, потому что с ней тоже происходят метаморфозы, меняющие ее ежеминутно.

Какие-то ситуации особенно запали в память как совсем неожиданные, до этого невообразимые. Например, драка с мамой за пульт от телевизора, который она захотела выключить, а я хотела смотреть. Сначала словесная перепалка.

Она уходила спать и ей якобы мешал звук, хотя он был прикручен до минимума и явно ей не слышен, но ее переклинило, важно было настоять на своем. И она схватила пульт и выключила ящик. А я снова включила. Тогда она стала отбирать у меня пульт, а я - не отдавать. Мы нешуточно сцепились. Я ощутила силу ее рук, какой никогда прежде не чувствовала. Будто в ее руках в этот момент сосредоточилась вся сила духа, энергия, которая оставалась в теле. Тогда я уступила, чтобы не повредить собственные руки, которые мама выкручивала мертвой хваткой.

Подобную физическую силу больного деменцией я прочувствовала еще раз в стычке с папой, который, не узнавая меня, пытался выставить прочь. Он вцепился в дверь и тянул ее на себя, а я тянула на себя. И я оказалась сильнее только потому, что он был сидячим инвалидом после падения.

С мамой я больше проводила времени, потому что папа меньше нуждался в собеседнике, всю жизнь был нелюдимым и закрытым, в том числе, думаю, из-за слабеющего по вине давней военной контузии слуха. Ему вполне хватало себя, он часто разговаривал сам с собой вслух, но тихо, поясняя любопытствующим: приятно поговорить с умным человеком. Общаясь с мамой, я заметила, что первыми исчезают из памяти те события, которые ближе лежат, случились только что или вчера, словно они больше не помещаются в голове. Для них там нет места, все уже занято предыдущими информационными наслоениями. И дольше сохраняется в памяти то, чему человек отдал большую часть жизни, что и составляло его жизнь. В случае с мамой, это мы - ее дети. А в ситуации с моим знакомым театральным режиссером, это профессия.

Он по-прежнему помнит фамилии деятелей, которые разве что еще энциклопедия хранит, помимо его головы. Сходу подхватывает разговоры о спектаклях, актерах, режиссерах, вполне нынешних, которых он знает. Может дать им отменные оценки и характеристики. Способен произнести панегирик или скорбное слово в адрес известного ему или неизвестного, но предложенного имени. Потому что и в былые, здоровые, годы славился отличными речами, искрометными формулировками, точными эпитетами, ироничными ремарками. Об этом помнят те, с кем он работал. А он не помнит, где он, с кем он, зачем он.

Мне запомнился один из визитов, когда я почувствовала беду. Супруга режиссера уехала на гастроли. Никакого опасного диагноза ему еще никто из докторов не ставил. Он как всегда в ее отъезды оставался дома один. И справлялся самостоятельно. Мы с подругой собрались его навестить. Накануне вечером позвонили и предупредили о завтрашнем визите, но договорились, что за час до выезда еще созвонимся. И вот звоним, звоним по стационарному телефону, а у него занято и занято. Зато из другого города мне позвонила его супруга с вестью, что у него не работает мобильник, и попросила починить, если получится, чтобы она могла с ним связываться. Я предложила ехать без предупреждения в надежде, что он подойдет к домофону и откроет нам подъездную дверь.

К домофону он подошел, опознал нас по голосам и открыл. А потом и дверь квартиры распахнул в момент, когда двери лифта нас выпустили. Был возбужден, болтлив, но говорил путанно, не понятно, о чем, если мы пытались разобраться в его монологе и останавливали его на каком-то слове, чтобы уточнить, он тут же забывал, что вообще произносил это слово, тем более, к чему он его произносил. И удивленно, а то и недовольно нас переспрашивал, дескать, что именно вы тут придумываете, чтобы его запутать.

Он бормотал про каких-то людей, которые бродят без спроса по его квартире. Пытался в темноте комнат разглядеть кого-то и спрашивал нас, не видим ли мы женщину или мужчину. Но мы объясняли, что это подушка на кресле или диване, и предполагали, что такое еще происходит из-за его плохого зрения, когда реальность искажается, принимая причудливые очертания, особенно без яркого света. У них лампочки довольно тускло освещают пространство, а если вообще без них, так в самом деле человек с глаукомой может черте кого углядеть. Отчего он, естественно, приходит в нервическое состояние, пребывая один в квартире и боясь, что кто-то может воспользоваться его бессилием.

В общем, он пытался передать нам свой страх, точнее, спастись от него проговариванием вслух. Стационарный телефон он просто не отключил после какого-то разговора, может, даже нашего вчерашнего. То есть не нажал отбой. А в мобильнике не определялась сим-карта. Вынув ее и переставив в другой разъем, удалось восстановить работоспособность и этого аппарата.

Спустя какое-то время, хозяин дома пришел в спокойное расположение и перестал поминать слово на букву "ш", как он его называл. Мы не сразу догадались, что он имеет в виду "шизофрению", а когда угадали и подсказали - он обрадовался, что вспомнил с нашей подачи. Потом, правда, опять несколько раз забывал, каждый раз дополняя, что это не про него, хотя некие "они" пытаются ему навязать именно такой диагноз.

Пять лет назад врачи и супруга вытащили его из куда более худшего состояния. Тогда в больнице у него нашли опухоль мозга, и казалось, что это конец, его сознание было куда путаннее, чем сейчас, но он выкарабкался и на лекарствах прожил эти годы с вполне ясным умом.

Казалось бы, удивительно и несправедливо, как может деменция развиться у интеллектуала, человека с поразительным объемом знаний, навыков, талантов? Разве что опухоль... Тогда "удивительно" отпадает.

Я считаю, что угнетенность настроения всегда связана с физическим недомоганием, часто не опознанным и не осознанным. Человек плохо себя чувствует, не понимая, в каком именно месте своего организма, и потому грустит или раздражается, нападает на близкого с претензиями, внезапно всплывшими или накопленными в качестве повода, хамит кому-нибудь, случайно подвернувшемуся. В общем, проявляет свою недоброжелательность, словно защищаясь в момент слабости. Ну и освобождаясь от отрицательной энергии, которую нагнетает внутри тела тот самый не распознанный недуг. Это не касается моральных уродов, у которых весь мир наперекосяк сформирован в голове, а из нее уже перенесен и во внешнюю среду.

Общаясь с профессором Ароном Исааковичем Белкиным, доктором медицинских наук, психиатром и психологом, которого давно нет в живых, я многое поняла про гормоны, их значимость для организма человека. Они, как актеры в театре, без которых невозможно представление. И второй состав отсутствует. Если кто-то из них заболеет, поможет только приглашение со стороны.

Убирая дом после смерти родителей, я нашла множество скрученных узелков - в кусочки ткани завернутые рваные бумажки. Мелкая моторика, которая тоже способствует тому, чтобы мозг трудился, руководя этими действиями. То есть пальцы шевелятся и запускают какие-то нейроны, те функционируют - пальцы шевелятся. Такая вот зависимость. Такие связки, о существовании которых мы не задумываемся, если не изучаем специально или не сталкиваемся с их нарушениями, наблюдая за другими.

У заболевшего нужно забрать документы, пока не поздно, и все ценные вещи, в том числе фотографии, иначе их могут истребить. Поместить это в надежное место, к которому у человека не будет доступа. Чтобы найти мамин паспорт, мне пришлось провести обыск в доме по всем правилам, откуда только взявшимся в голове, видимо, из кинодетективов.

Нужно спрятать спички, зажигалки, колюще-режущие предметы, рукоятки от газовой плиты, чтобы невозможно было включить, забыв зажечь огонь, в общем, все, что может быть смертельно опасно для самого человека и окружающих. Нужно обращаться с таким человеком, как с ребенком, который разучивается говорить, думать, понимать, у которого организм запустил обратный процесс - не раскрытия личности, а закрытия. Если бы можно было забраться снова в утробу матери, то человек так бы и делал, тем более, что с годами наш позвоночник устает держать рост и скручивается в вопросительный знак, словно голова притягивается к земле и тело приобретает форму эмбриона.

Для человек в деменции насущными остаются две вещи: голод и холод. Точнее попытки от них убежать. Кто-то начинает жадно поглощать пищу, забывая, что уже поел, словно отказывает центр насыщения. Кто-то перестает есть, потому, что забывает, что не ел, и ему не хочется, а если напоминают и подкладывают, то капризничает и сопротивляется, так как без физической активности калории почти не расходуются и потребности в их пополнении нет.

Моя мама всю жизнь стремилась накормить всех, кто оказывался в доме, тем более, нас, детей. А второй ее заботой было, не мерзнем ли? С годами она сама стала мерзнуть, вот и считала, что меня тоже надо укутать потеплее.

Одно время я считала, что мамино сознание сильно подорвали иностранные "бытовые" телесериалы, которые в огромном количестве в 90-е годы прошлого века свалились на наши головы и приковали к телевизорам особенно женщин в возрасте. Мама перестала читать книги, интересоваться новостями, зато охотно пересказывала мне содержание очередной серии "Просто Марии" или "Санта-Барбары" и радовалась, если я слушаю, а не убегаю. Меня удивляло, как она помнит имена всех персонажей и что там с ними происходит. Но, возможно, это уже было тем немногим, что она помнила и чем переполняла свою голову.

Сейчас я думаю, что сериалы, конечно, сыграли свою роль, но не главную, мама, наверное, к этому времени и не могла сосредоточиться на чем-то ином, более серьезном, сложном, поэтому простые, разжеванные события в представленных зарубежных семьях удачно легли на усталую почву. Как любое поле, где растут злаки или иные культуры, нуждается в передышке, так и человеку, особенно энергичному, занятому, перегруженному, требуется период бездействия, переключения на примитивные занятия. Помню, для меня такими занятиями в разные промежутки времени были то просмотр в режиме нон-стоп кинофильмов, то компьютерные игры. Когда я чувствовала, что именно эти вещи дают время набраться новых сил, восстановить внутреннюю энергию.

По молодости лет это казалось нормальным, но с годами начинаешь бояться подобных пауз, в том числе потому, что тело устает все чаще и как будто требует бережного обращения с собой. Если потакать ему, то захочется поберечь и голову, а вот этого делать не стоит.

Нельзя упрощать себе цели и задачи. Нельзя щадить себя под предлогом, что сил осталось мало. Не марафон же бежать, а всего-навсего заставлять мозг работать, как любую мышцу. Спортсмен, который долгое время не тренируется, чувствует, как тяжело начинать заново, потому что все, чем мы не пользуемся, атрофируется, замирает и отмирает. Мы изобретаем вещи, которые якобы облегчают наше существование, но одновременно убиваем свою физиологию, если в это определение можно втиснуть все, из чего мы состоим. А состоим мы не только из данного при рождении, даже раньше - в утробе матери, но и из того, что приобрели, наработали, надумали в процессе жизни.

Я считаю, что человек базируется на трех китах: гены, воспитание, образование. Они держат нас на плаву до смерти. И этих китов надо регулярно подкармливать. Не кроссвордами, хотя они тоже помогают, но если вы разгадываете их, основываясь лишь на уже имеющихся знаниях и воспоминаниях, то грош цена таким тренировкам. Вы не узнаете ничего нового, не совершите открытий, пусть мелких, индивидуальных, сиюминутных, но открытий - это свежие и новые для вас впечатления. Они помогают не потерять интерес к жизни. Нужно заставлять мозг озадачиваться тем, что происходит здесь и сейчас, не углубляясь в воспоминания.

Мужчины средних и старше лет тянутся к молодым женщинам, чтобы встряхнуться, встрепенуться, даже возродиться. Женщинам в возрасте тоже требуется юная энергия. Профессорам нужны студенты. Бабушкам - внуки. Ради новизны ощущений, продления собственной востребованности. Можно находить такие подпитки в разных сферах, не обязательно в рамках семьи, вмешиваясь в дела детей, контролируя их, руководя их поступками. Даже лучше, если так не делать, потому что дети и внуки - отдельные субстанции, у них свои интересы и потребности, если их не принимать и не понимать, то будут конфликты и отрицательные эмоции. А это не та энергия, которая дает силы, а та, которая их отбирает, непродуктивная, так как угнетает дух и сознание, если это, конечно, разные вещи.

Нужно не ограничиваться знакомством с новостями, перечислением событий, а как можно тщательнее их анализировать. По молодости легко иронизировать над старушками, которые на скамейке перед подъездом обсуждают проходящих. Пока в голове не проясняется: да им это жизненно необходимо! Как телесериалы, мелькающие перед глазами живьем. Когда не хватает тем из личной биографии, когда все свое уже сто раз пересказано и никому не интересно, даже самой рассказчице, тогда на помощь приходят окружающие с их происшествиями.

Как без усилий мама заглатывала телесериалы, так и к своему питанию стала относиться без прежнего напряжения навыков и интереса. Она хорошо готовила, когда было для кого. А для себя перестала, довольствовалась бутербродами или чем-нибудь быстрого приготовления, только чтобы заглушить чувство голода, когда оно еще ощущалось, и она питалась сама, а не с ложечки, как сущий младенец.

Нельзя себя распускать. Можно неделю, две не замечать пыли вокруг, разбросанных вещей, а потом собраться и провести уборку. Человек с деменцией перестает замечать грязь на себе и вокруг себя. Но начало как раз там, когда допускаешь, что пыль не помеха, ее все равно не избежать, любая уборка - лишь временная зачистка, потом пыль все равно вернется, бороться бесполезно. Такое "бесполезно" - начало безразличия.

Говоря или думая по самым разным поводам "мне все равно", запускаешь механизм ухода из жизни. Декларируя, что "сделано все, что я мог сделать", запускаешь процедуру умирания.

На плаву человека держат знания о самом себе. Чем этих знаний больше, тем устойчивее человек. А если перестаешь опознавать самого себя, остальное и остальные тебе и вовсе ни к чему.

Когда маме моей знакомой поставили диагноз деменция, я написала для нее инструкцию, опираясь на собственный опыт.

"Вам не надо зацикливаться на маме, как это ни грустно и, может быть, даже грубо и жестоко звучит. Вам надо сосредоточиться на том, что перспективно, то есть на собственной дочери и себе. Потому что мама будет двигаться к своему концу. А вам с дочерью придется привыкать к мысли, что вы ее отпускаете. Вам остается единственное: наблюдать со стороны за процессом ухудшения состояния и констатировать очередной этап заболевания.

Двигаться к финалу она может долго, это и десять лет может продлиться, и больше, в зависимости от физического состояния других органов. Мозг будет затухать, а сердце - продолжать биться. Но это не повод вам ставить крест на своей жизни. Живите так, как считаете нужным, как вам приятно, не культивируйте в себе чувство вины перед мамой, она все равно этого не будет чувствовать, тем более, понимать.

Постепенно, месяц за месяцем она будет становиться иным человеком. Не вашей мамой. Вы перестанете ее узнавать, вам будет казаться, что это кто-то другой, хотя поначалу вы станете гнать от себя эти мысли. Но это в самом деле именно так: это уже не ваша мама. Запомните это, как мантру. Когда отмирает мозг, человек прекращает быть тем, кем он был, да и вообще человеком. Смиритесь с этим.

Вы не в состоянии прекратить этот процесс превращения, вы не в состоянии остановить ее уход, пока еще не физический, а духовный. Не впадайте в депрессию, боритесь с ней изо всех сил, чтобы ваша мама попутно не затянула и вас, то есть ее уход пусть не станет и вашим отходом от жизни, чреватым уходом из жизни. Вам не надо хоронить заодно и себя заживо.

Наоборот, нужно стараться поддерживать в себе жизнь, культивировать действия, все время подпитывать себя какими-то эмоциями, желательно положительными. Чтобы хватало сил на сопротивление маминой ауре, становящейся с каждым днем все мрачнее и убийственнее для окружающих, особенно близких, считающих своим долгом не бросать, находиться рядом, терпеть все претензии и потребности, все жалобы и капризы. И не просто терпеть, но бросаться их исполнять, ублажать, думая, что и по их вине человек дошел до такого состояния.

Самое неправильное, еще раз повторю, винить себя. Во-первых, уже поздно, во-вторых, не продуктивно. Ни себе не поможете, ни маме. Маме в ее положении может помочь только присмотр и уход. Желательно не ваш и не вашей дочки. Ее вообще лучше поменьше задействовать в заботах о бабушке, потому что это негативно скажется на ее психике. Не всякий взрослый выдержит эмоциональную нагрузку, которая обрушивается при общении с человеком, теряющим рассудок. Особенно угнетает ощущение собственной беспомощности перед происходящим на твоих глазах.

Нужно нанять сиделку, поначалу не с постоянным проживанием, а приходящую на время. Дальше понадобится и постоянный присмотр, чтобы мама не натворила бед. Она будет забывать все, отмирание участков-связок мозга происходит постепенно. Может забыть выключить плиту, воду, может упасть, забывать есть, перестанет следить за собой, не расчесываться, не мыться, не чистить зубы, не ходить в туалет, то есть будет ходить в туалет там, где ее настигнет это желание...

Когда человек перестает быть человеком, он становиться животным. И проявляется это в том числе эмоционально, а не только физиологически. Случаются перепады настроения, могут быть вспышки агрессии, острые предметы лучше убрать, человек способен ножницами изрезать всю свою одежду, может просто выбросить все, что попадется под руку, в мусор или из окна.

Человек не контролирует себя, и не следует взывать к его разуму, потому что бесполезно, надо каждый раз себе напоминать, что разум уходит, цепляться за его остатки - попытки, срабатывающие сегодня, но не срабатывающие завтра. Вроде сейчас тебя слушают и слушаются, делают, как просишь, а через пять минут этого не помнят, да и тебя не узнают.

Могут закричать: ты кто такая?! Могут повторять одно и то же сотни раз, как навязчивую абракадабру, будто в попытке что-то ухватить, но попытке безуспешной. Могут от вас требовать одной и той же информации сотни раз, доводя вас до белого каления, криков, срывов. Нужно держаться и повторять себе, что это неизбежность, но вам в эту неизбежность не следует нырять с головой, нужно беречь себя, потому что маму уже не сберечь.

Сиделка нужна не только для того, чтобы помогать вашей маме не причинить ни себе никаких увечий, ни кому-то или чему-то другому, но и потому, что только посторонний человек способен вынести метаморфозы такой болезни, то есть эмоционально не включенный, не родственник с зовом крови и чувством ответственности.

И маму нельзя никуда перемещать из привычного для нее жилища. Ни в санатории, ни в больницы, ни в другие квартиры. Ее нужно оставить там, где она знает все вокруг себя, все закоулки, все детали, где что стоит, где она привыкла спать, умываться, включать чайник... Иначе другая обстановка станет для нее дополнительным стрессом, она в ней совсем потеряется, может перестать даже с места сходить".

Думаю, что слабым умом становится каждый, никому не избежать этой участи, таков естественный процесс угасания организма. Только одних это сражает раньше, других позже, а кто-то не доживает до своей деменции. И зависит от образа жизни, от перенесенных болезней, которые тоже зависят от образа жизни. Что ешь, пьешь, сколько и как спишь, много ли двигаешься, вредишь ли кому-то и в первую очередь себе тем, что вредишь кому-то, то есть от того, что условно обозначают как угрызения совести или абсолютная аморальность. Из всех подобных, казалось бы, мелочей и состоит наше здоровье, как нам и талдычат, а мы отмахиваемся, как от мух. Все это либо приближает деменцию, либо отдаляет ее.

Если примитивно, то в течение жизни у вас были сотрясения мозга неоднократно, но по молодости лет обходилось шишками, синяками и даже без вмешательства врачей и лекарств. А в один не прекрасный миг все эти сотрясения сольются воедино и шарахнут, будто накопленные травмы переполнят чашу хранения.

Жизнь человека в деменции - это не жизнь. Когда такой человек умирает, то совершенно точно уместно слово "отмучился". И так же точно предпочтешь физическую немощь неспособности думать, помнить, узнавать, интересоваться. Лучше быть лежачим, но мыслящим, чем ходячим, но не человеком.

Помнится, во времена Брежнева для высшего руководства страны искали эликсир молодости и позже как отголосок уже среди обычных граждан рекламировали мифическую таблетку, состоявшую, как потом разоблачили, в основном из чеснока. Звучит анекдотично, если верить, что чеснок отпугивает нечисть вроде вампиров. И символично. А в двухтысячные вдруг опять зазвучало, что наше руководство озадачивает ученых поиском лекарства от старости. Соответственно и от деменции.

Кого поражают недуги головного мозга? Не тех ли, кто мало думает и топчется на одном месте в своем развитии? Не поэтому ли слабоумие с каждым годом молодеет?

Перед лицом старости мы все равны независимо от количества денег и связей, но в наших силах не стать овощем раньше времени.

2021 г.