Глава 171.
В эти безусловно лучшие наши часы в камеру запустили новую партию арестантов. Среди них я радостно приветствовал товарищей моих по 19–й — Евгения Вадимовича Рожнова, Йорика Эриксона и Яана Роммера. За время, в которое мы не виделись, они тоже успели огрести срока по Особому совещанию.
Только оправиться от этого не успели еще…
Роммер, инженер–электрик. Он схвачен был в истязаемой советско–германским альянсом Польше где–то в конце сентября 1939 года. Из лагеря польских военнопленных — после того, как всех офицеров выдернули и отправили в Катынь, на смерть, — его освободили или расконвоировали, для работы на электротехническом предприятии в Гомеле. Туда уже свозили оборудование, награбленное с обдираемого до нитки электрозавода во Львове, где до войны работал Яан. Вообще же он был коренным варшавянином. В Варшаве родился. В Варшаве учился. В Варшаве женился.
Это был высокого роста худой, болезненный человек с глазами Боттичеллиевых святых. В «пленных» лагерях, а потом и в тюрьмах, после того, как в середине 1940 года его вновь арестовали, он порядком дошел. И отчаянно мерз. Даже в душной камере его постоянно бил озноб. Он кутался в свое пальто. Тянул на себя одеяло. Укрывался — мерз…
Он жил в испуганно–молчаливом состоянии. За все время нашего с ним существования в Бутырках, потом — на этапе, и, наконец, в Безымянлаге под Куйбышевом, я слышал от него одну лишь фразу: «Зимно, Матка Бозка».
Полной его противоположностью был Йорик Эриксон. Тоже высокий, но, видно, могучий когда–то человек, — он был разительно похож на… стоявший под стеклом скелет Лесгафта в его имени Ленинградском институте физкультуры. Стоило только, вообразив, заполнить его сожранными тюрьмой мышцами самого Йорика. А лицо? Оно было не менее разительным слепком поразившей меня еще ребенком в «Мировом искусстве» маски лица Густава Вазы — знаменитой скульптуры Карла Миллеса в музее Стокгольма. Саму скульптуру я помню плохо.
Но… надень на Йорика королевскую парчу, накинь мантию, прилепи бороду и усы, вложи в руку рукоять меча, — вылитый будет Ваза! Или… всё таки Йорик?! Черт их разберет, шведов, кто из них, опять же, электротехник, а кто король?
Йорик Эриксон окончил в Германии электротехнический факультет. Немного поработал в Норвегии. И насовсем, было, устроился у себя, в Швеции, на сталелитейном заводе Бьорнсборга. Неожиданно узнал, что в СССР развернулись работы на ДнепроГЭС. И, не раздумывая, поехал — по контракту на Украину. Уже в пятидесятых годах я разыскал людей, помнивших о нем, вместе с ним монтировавших оборудование на Днепровской гидроэлектростанции. Помнивших хорошо! Мало того, по–доброму почитавших своего учителя.
Вместе с ним мы прошли 46–й московский этап на Безымянку. Вместе комиссовались там же, на Безымянке, в ОГРОН — Отряд горных работ особого назначения (для строительства подземной столицы СССР под Жигулевскими горами). Вместе работали в бригаде кессонщиков ОГРОНа. Разлучившись на восемь месяцев, — время, отведенное моей судьбой на сидение в следственном изоляторе, а затем на возвращение «с того света» после чудом не состоявшегося расстрела в Смышляевском овощехранилище, — мы вновь встретились в ОГРОНе. И снова вместе работали в кессонной бригаде Синева. Пережили безвременье эпохи Хромого Беса. (В сущности, беспредела правлениякняжения директора эвакуированного в Заволжье 18–го Воронежского Авиазавода Матвея Шенкмана, где от организованного этим бешенным зверем «поощрительного голода» осенью и в зиму на 1942 год погибли многие тысячи заключённых и вольнонаёмных рабочих; последние — сплошь несчастные малолетки-Птушники).
Вместе потом участвовали в красноглинской Голгофе. И в результате, — очутивышись среди не вовсе сошедших с ума по–сле попытки начальства Безымянлага заставить нас «разгружать» совковыми лопатами «бакинский этап», — вместе — озверев — ввязались в вооруженную свалку с карателями. «Отвоевав», навалив кучи новых трупов друг друга, попали в руки спасшего нас десанта морской пехоты…Волжской военной флотилии.
И, — волею провидения и проклюнувшегося вдруг моего названого брата Голованова, — очутились за три девять земель от Самары. От барж с трупами. От нами наваленных карателей. От жаждавших новых Гекатомб начальничков Безымянлага…
Где же? А аж на северной макушке Земли! В Арктике! В тогда никому ещё не известном матросском СПЕЦштрафняке «Земля Бунге» острова Котельный Новосибирского архипелага… Не в лагере смерти. Нет! В лагере мёртвых…
На стыке весны и лета 1944 года, — дат не знаю, их мы не замечали, когда гомон птичьих базаров затихает благоговейно перед явлением на свет Божий новой крылатой жизни — первых пуховых птенцов, — я закрыл глаза Йорика Эриксона (Эрикссона) из Богуслена. Прочел над ним единственную известную мне молитву — «Отче наш». И вместе с товарищами опустил невесомое тело великана в неглубокую каменную могилу, вырванную аммоналом в красной скале под самым птичьим царством.
Он мечтал, чтобы его похоронили «под птицами». Он верил, что птицы, поднявшись в свой осенний путь, передадут последний привет родным его шведским скалам от шведа Йорика Эрикссона…
Или… от короля Вазы?
Свободное копирование
