Площадь Разгуляй - 42

Глава 40.

Дедушка Шмуэль все понял. Стоял молча. И вместе с чудом моего воскрешения переживал чудо нового моего рождения. А оно, оказывается, сродни чувству, вызываемому расцветом деревца, прежде безжалостно вырванного из родной почвы, завядшего и иссохшего… Да, я возвратился на свою землю, я вновь расцвел. И это величайшее чудо возрождения случилось из–за стойкого, с годами все более укреплявшегося во мне уважения к труду. Тем более — к труду моего дедушки. С младенчества, через встречу в 1937–м, навсегда запомнил деда склоненным над творимым его руками чудом преображения молчащего дерева в произведение искусства. Да, точно, в произведение искусства: казалось бы, мертвый брусок под его пальцами оживает, становится «разговорчивым». И тем позволяет неравнодушному созерцателю приобщаться к тайнам своего бытия.

Но искусство деда было сродни симфонии, образы которой проникали в души, даже самые заскорузлые и дремучие. Если не считать нескольких выставок его работ в Варшаве и в Риге, —

экспонировалась его резьба по мореному дубу и по заглушенной березе, — и восстановленных (а точнее, сработанных заново) карет XIII – XVI веков, экспонировавшихся до Первой мировой войны (где–то прочел, что и после, до Второй) в музеях Вены и Лейпцига, резьба деда никем не исследовалась. Ведь она не была детищем «Русского Севера». Но в музеях Москвы и в Эрмитаже, у Котельниковой (?), даже в экспозиционных коллекциях Сибири мне показывали старые (до 1936 г.) фотографии и рисунки дедовых работ, сделанные любителями или специально приезжавшими в Мстиславль интересантами. Но узнавали–то они о деде не по каким–то не существовавшим в России каталогам или из прессы, только до 1914 иногда поминавшей «мастера Шмуэля Боруха Додина из Мстиславля Могилевской губернии», а по дипломам двух европейских Королевских обществ, выданных «Великого мастерства столяру–каретнику Магистру Самуилу В. Додину»… Да, дух дедова дома, дух божьих учителей человеков — дедовых пчел, — все это было нечто! Все впечатляло меня с младенческих лет. И являлось строительным материалом сооружаемого мною пантеона моим предкам. Но труд! Труд деда оказался в моем арсенале куда как дороже и ощутимее. И теперь, окунувшись после всего пережитого мною в атмосферу дедова искусства, дедова великого труда, я как бы заново родился. Будто раны все зажили. Будто рубцы все рассосались. И не было никогда ничего того, что было…

Однако было ли то, или его не было, но был я, тринадцатилетний. Потому, отдавая долг деду и памяти убитой бабушки, я был занят важными для меня делами. Их было много. Трудно оказалось все их переделать. Но компания, в которую я сразу попал, тоже исповедывала принцип, похожий на «дорогу осилит идущий». И вот… Мы носимся по развалинам костела, которым молва и абсолютно достоверные свидетельства очевидцев — из сумевших спасти жизнь — приписывают такие страшные качества, от перечисления которых холодеет душа и отнимаются ноги. В катакомбах под одним из нефов обитают привидения, являющиеся заполночь в престольные праздники. В глубине контрфорсов скрываются тени умерших, проплывающие мимо случайно оказавшихся рядом с костелом путников.

Они иногда затаскивают несчастных в скрытые от людского глаза подземелья мрачного храма. Осенними ночами (слава Богу — сейчас лето) из глубин развалин слышатся сдавленные крики, стоны, бессвязные вопли… Потом в зарослях, которыми почти до кровель укрыты руины костела, мечутся тени, порою окликающие друг друга… Были случаи, когда души грешников обретали обличия живых людей и потому силились исчезнуть, не быть узнанными. Да что рассказы каких–то свидетелей, если я сам, собственными ушами сперва услышал сдавленный выкрик в ночи, когда мы пролезали с моим двоюродным братом Нёней и новыми моими товарищами сквозь кусты жимолости у самого основания печально знаменитого контрфорса по ту — у обрыва к Вяхре — сторону костела. И секунды спустя различили во тьме с быстротою молнии пролетевшее мимо нас привидение, принявшее обличие девушки в черном платье, но с белым воротничком… Странно напоминавшее младшую дочь доктора Фрумкина!.. А еще несколькими секундами позже — другое привидение, пролетевшее с еще большей скоростью вслед за первым, только в обличии неизвестного! В шуме ветвей и в шелесте листьев показалось, будто оно проламывалось сквозь невидимую преграду, при этом негромко… матерясь…?! Было, было о чем порассказать утром пораженным деду и Рахили!

Позднее на мой взволнованный рассказ они отреагировали по–странному. Дед вспомнил, вздохнув, что, мол, у того проклятого костела еще и не такое случалось в его время… Рахиль сказала: «Не мешало бы кое–кому задрать юбки и надрать задницу». Ничего я не понял.

Кроме страстей вокруг костела, большой интерес нашей компании вызвала тайна двора Нёнькиного соседа Карповича.

Нам стало известно, что на чердаке его пуни[1], где жили коровы, под самой стрехой, висело с десяток огромных копченых окороков. Соблазн двойного греха сперва поверг моих друзей в уныние. Но он же разжег желание во что бы то ни стало испытать стойкость традиции. Чтобы это сделать, мало было взобраться на немыслимо высокий чердак пуни. К самой пуне надо было доползти в кромешной ночной тьме поверх высоченного и длиннющего — во весь огромный сад — забора, утыканного тысячами ржавых гвоздей! При этом спрыгнуть в пути или, не дай Бог, свалиться вниз, нарвавшись на гвоздище, — это был бы конец: под яблонями, в позах отдыхающих одалисок, спала в ожидании развлечений стая собак звериного обличья и лютости! Теперь, по прошествии стольких лет и всеразрушительной войны, можно сознаться: секрет пути по–над забором, как, впрочем, само наличие окороков на чердаке пуни, раскрыл нам младший Карпович — Петрик. Нет, это не был акт семейного предательства. И поступком Павлика Морозова действия Петрика не назовешь — все проще было: он бы и без нас туда слазил — какого рожна было ему скармливать куче пацанов собственную ветчину. Но… стреха над чердаком пуни была недосягаемо высока! Добраться до нее можно было только с помощью огромной дубовой лестницы. А ее и вдвоем–то не поднять с земли, не то что еще и на чердак затащить и там, развернув, поставить стоймя, уперев в стреху. Мы эту задачу решили. И с неделю или чуть больше предавались пороку — католиком среди нас был только сам Карпович–младший… Да! Да! Именно пороку предавались мы. Ибо как сын еврейского отца, до сих пор я не в состоянии забыть безусловно греховно–мерзкого, непростительно–порочного… наслаждения: остро отточенным перочинным ножом срезаю с лоснящегося бока свиного окорока ломоть за ломтем омерзительно–вкусного яства… А запах–то! А запах!

Между греховными вылазками к Карповичам мы занимались и абсолютно кошерными делами: перевешивали вывески по ночам. Вообще, я заметил тогда в Мстиславле, что самые интересные дела, в том числе и богоугодные, совершаются по–чему–то именно ночами. Почему бы это?..

Не наша была идея с вывесками. Не мы были ее генераторами, а еврейский писатель, автор модного тогда революционно–юмористического романа — «Улицы сапожников». Нёнька таскал его с собой в качестве карманного справочника по веселому времяпровождению. Звезд с неба он не хватал, сам ничего не придумывал, но схватив на лету чью–то идею, тут же реализовывал ее. Совершенно не представляя, что в связи с реализацией может произойти. В этом он был достойным сыном своего народа.

Между прочим, в книжке–справочнике содержалось много интересного, что необходимо было попробовать сделать самим.

Но решено было начать с вывесок. Тем более, если успеть их поменять по разным концам городка до начала раннего воскресного базара. Тогда эффект больше. Эффект, вправду, был большим. Но не в само воскресенье, а в понедельник, когда заинтересованная организация — райотдел милиции — обнаружила вместо своей вывески вывеску–рекламу парикмахерской. Кому из наших пришла в голову такая идея? Другое дело — замена вывесок на магазинчиках и лавках в районе базара никого не тронула: базарные страсти не оставляли ни времени, ни эмоций на такие пустяки. А вот милиция… Да и год был непростым – одна тысяча девятьсот тридцать седьмым был год! При всей секретности операции участники её отыскались моментально.