Глава 37.
…Внезапными стараниями тётки Катерины я еду в Мстиславль! Поплакав, Бабушка сдалась, вспомнив, что у меня там настоящий дед. Сняла с меня обвинение в попытке бросить ее, беспомощную и безответную, на целый месяц. «Ни фига себе – беспомощная! — прокомментировала Катерина Васильевна. — Она от своей беспомощности, попомни мои слова, всех наших переживёт еще и разыщет, да не в пример нам, трехжильным, сорвется погостевать к ним аж в саму тайгу! Но насчет безответности — случая не помню, чтобы бабку твою кто перебезответил! Поезжай! Развейся. Приветы не забудь от нас передать…»
Дороги не помню. Конечно, все, что пробегало мимо окон вагона, разглядывал во все глаза! Но выехал–то около полуночи, когда только собственное отражение в стёклах пробегало.
Единственно, что разглядывал не без интереса, — обжорство соседей, оказавшихся на поверку, мало сказать, людьми интересными. Дело в том, что тогда билетов на проезд просто так пришел–купил — было не достать. У спекулянтов их купить – требовалось натренированное умение. По кремлевско-ГАБТовской броне Катерины Васильевны билеты были только в СВПС — в спальный вагон прямого сообщения. Иначе — международный. Но цена кусалась! А Бабушка ни в какую не соглашалась обдирать и без того обгладываемую нами тетку: ее ретивое никак не примирялось с положением бедной родственницы! Никаких теткиных подарков! — таков был приговор Бабушки.
Но сходу подсуетился Степаныч, узнавший о моих планах поездки. Тем более, его ведомство бронь имело любую и в любом количестве: от того же СПВС до сидячих мест в «500-веселых» поездах грузо–пассажирского разряда (в них проще всего можно было уследить за неуправляемыми настроениями класса–гегемона).
За два часа до отхода моего поезда Москва – Минск плацкартный билет на верхний диван спального вагона лежал у меня в кармане. Провожали Бабушка, не успевшая толком разгримироваться тетка Катерина, Алька и Степаныч, который приказал проводнику, совершенно одуревшему от вида теткиного раскрашенного лица, чтобы тот приглядывал за мной — внуком, и помог мне пересесть в Орше на поезд в Унечу.
Двое поврозь явившихся моих соседей тут же уставили столик пакетами с едой, бутылками и пачками папирос. И сходу приступили к трапезе, настойчиво приглашая и меня слезть к ним и вместе отужинать. Но было уже поздно, меня перед отъездом откормили на неделю вперед, в окне видно ничего не было, верхний свет вовсе был притушен. Спать хотелось… Вагон приятно качало. Колеса отстукивали что–то очень давнымдавно забытое, но бесконечно приятное и успокаивающее…
Свободное копирование
