...Поставить «Отелло» и заново — «Чайку»... Потом напишет свою очередную «туманную» пьесу Арбузов... И что-то такое надо найти земное, актуальное, подобное «Человеку со стороны». А после — снова перечитать всего Брехта... Поставить «Мнимого больного» и «Вишневый сад».
У Рощина, Радзинского, Розова попросить новые пьесы.
Нужно поставить еще много спектаклей. Придумать хорошую новую работу для Дурова и для Яковлевой. Для Волкова и для Сайфулина. Для Каневского и для Дмитриевой. И т. д. И т. п.
Я смотрю па пустую, темную сцену, где горит одна только дежурная лампа. В театре — пожарник и я.
Вид темной сцены и пустого зрительного зала всегда приятен, загадочен. Можно долго просидеть как бы в ожидании чего-то. Можно мысленно расположить будущую декорацию.
Вот такого примерно размера должна быть скамья в «Отелло». Вот такой высоты у нее должна быть спинка.
Может быть, точно так же будет полутемно. Только фигуры сидящих едва различимы.
Первый текст у Родриго и Яго. Они сидят рядом, а между ними пусть укрепят микрофон. Их секретный шепот дойдет до нас через небольшое усиление.
А совсем рядом с ними, но не слыша их разговора, сидят все остальные и, конечно, Отелло.
Кто-то тихо войдет, подсядет или уйдет, а шепот Яго будет все слышен.
И пускай это будет долго-долго и изменится лишь тогда, когда Яго станет будить Брабанцио. Начнется стук и шум, а затем все исчезнут, и выйдет сенатор.
Из шепота Яго вырастает действие.
Свободное копирование
