Антон Рубинштейн - 4

[Отрывок № 4]

В противоположность другим ассимилированным еврейским композиторам А. Рубинштейн, с 4-летнего возраста оторванный от еврейской среды, сохранил на протяжении всей своей жизни какую-то особую привязанность к еррейск восточным напевам и библейским темам. Казалось бы, что именно ему надлежало бы надлежит подняться на высоту истинно национального [еврейского]  творчества. Однако условия жизни и окружающая действительность помешали ему познать самого себя и выявить духовное наследие нации, к которой он принадлежал по крови.

Вместо того, чтобы поставить в центр своего творчества жившую в нем [близкую ему]  восточную мелодическую стихию и подчинить ей, как основной духовно — музыкальной силе, все остальные элементы своего искусства — гармонию, ритмику, форму, вместо того, чтобы под знаком восточного — толоса еврейской мелодики поставить […][1] и достижения западноевропейского музыкального наследия и таким образом найти органический синтез национального духа и западноевропейской музыкальной культуры, как это сделали в области русской национальной музыки его современники — Глинка, Мусоргский, Бородин и др[угие]; Рубинштейн, всем воспитанием своим отлученный от своего народа, не только не взялся за разрешение [осуществление]  этой задачи, но и отрицал необходимость и возможность осуществления [разрешения]  ее. Основные элементы его творчества, восточная мелодика и западноевропейская традиция, не слились в общий по[тек], но продолжали жить в его произволениях самостоятельной жизныо.

Творческая деятельность Рубинштейна обнимает период в пятьдесят лет. Композитор написал около ста тридцати опусов, в которые входят симфонии, сонаты, квартеты, трио, масса пьес для пения и фортепиано, а также несколько онер и ораторий, или “духовных опер”, как называет их он сам. Почти во всех произведениях, и во всяком случае во многих из них, можно найти вдохновенные страницы, глубокие и музыкальные мысли, прекрасные мелодии; но лишь очень немногие из произведений Рубинштейна обладают законченностью, свидетельствующей о полном внутреннем единстве между композитором и стихией его искусства.

Наивысшего совершенства достигает Рубинштейн в некоторых частях своих “духовных опер” [“Потерянный рай”, “Вавилонское столпотворение ”, “Суламифъ ”, “Моисей”, “Христос”].  Но н Над этими произведениями довлеет [словно тяготеет]  злой рок. [Лишь немногие из них увидели свет, и ни одна из них не была поставлена так, как этого требовал композитор.]  “Духовная опера” по своей идее есть новая форма музыкального театрального искусства, есть новый синтез музыки и театра, осуществляемый на почве религиозной идеи. Библия. как источник вдохновения музыкального творчества и в последнем счете [религиозного обновления ] художественной религиозной культуры — такова в кратких чертах основная мысль […]* духовному взору композитора идея религиозного театра, [как его понимал Рубинштейн ]. Для этого театра будущего Рубинштейн не уставал писать [одну]  “духовную оперу” за другой, не имея никакой надежды, что они будут поставлены исполнены при его жизни. В этой горячей и непоколебимой вере в религиозную идею и в ее обновляющее действие, в этой готовности приносить ей жертвы и служить ей, вне зависимости от возможности ее внешнего осуществления, мы узнаем религиозный пыл еврейской души. Если когда-нибудь возродится театральное искусство в высоком значении этого слова, если религиозный театр будущего снова примет под свои своды все другие искусства виды художественного творчества и создаст воистину тот синтез искусств, о котором напрасно мечтает Западная Европа со времен Вагнера, если из этого театра вырастет новая художественная культура, то создатели его будут славословить Антона Рубинштейна как одного из великих инициаторов и зачинателей этого нового театрального действа искусства.

Рубинштейн — [композитор]  достигает величайшего совершенства, там, где когда он прикасается к библейскому сюжету, и когда струя восточного мелоса прорывается в его творчестве. Там же. где он ограничивается западноевропейской музыкальной традицией [“Маккавеи”, “Персидские песни”, многое в опере “Демон” и т. д. ], еде он пытается оставаться старается быть “продолжателем Шуберта и Шопена”, как он [сам],  определяет свое положение в западноевропейской музыке, он теряет возможность дать хотя бы и бессознательный синтез национальных и западноевропейских элементов своего творчества и  довести их, эти элементы — до уровня подлинной законченности. Несмотря на огромную работоспособность, которая позволяла ему продолжать спою композиторскую работу — даже в разгаре концертного сезона, своих концертных выступлений, Рубинштейн принципиально отказывался от работы над совершенствованием своих произведений. “Нe раз при исполнении моих изданных произведений, — пишет он, мне — приходили на ум изменения, от которых сочинения должны были бы несомненно доиграть, но это не могло меня побудить снова коснуться до оконченного сочинения”. Рубинштейн чувствовал внутренние препятствия — на путях творческого совершенства, но не был в состоянии их осознать и преодолеть. Его творчество приобретало характер постоянной импровизации, которая рождается из мгновенного вдохновения и живет его огнем, по которая и подчинена также — произвольной смене его взлетов и падений.

Отрыв от национальной почвы лишал-Рубинштейна живых источников духовно — творческих сил. Но этот лее отрыв не был настолько мощным, чтобы композитор сделался музыкальным космополитом в лучшем "Значении этого слова и дал ему возможность понять и возродить музыку всех времен и народов. Недостатки композитора превращались в этой богатой и мощной натуре в достоинства музыканта исполнителя. В области исполнения Рубинштейн достигал своего апогея. Он в совершенстве владел тайною музыкальной интерпретации; с первых звуков умел он переселять слушателя в ту особенную атмосферу, которая составляет содержание исполняемого произведения, в то особенное настроение духа, которое называется поэтическим смыслом пьесы, и держать слушателя от первого до последнего звука аудиторию под обаянием своей игры.