* * *
— Как дела, друг?
Это ученый секретарь академического института Муратов, молодой веселый кандидат наук, тюрколог, встретив меня в коридоре, дружелюбно улыбается, подходит, хлопает по плечу.
— Как работается у нас?
Я смущен этим вниманием ко мне, этим теплом человечности, исходящим от белозубой улыбки и внимательных глаз.
— Ничего, Хасан Исхакович…
— Фу, «ничего»! Ничего — это нуль. Если хорошо, скажи «нормально».
— Нормально дела идут, Хасан Исхакович, — улыбаюсь я в свою очередь.
— Ну вот! Не притесняет тебя никто?
— Да что вы! В Арабском кабинете очень хорошие люди: если о чем спросишь, или что-нибудь надо найти, все помогают…
— Ладно. Так должно быть. Рукописями занимаешься?
— Да, вот мореходные поэмы пятнадцатого века. Знаете это…
— Знаю: лоцмана Васко да Гамы. Крачковский говорил о них Александру Николаевичу,[1] и я там присутствовал. Он и о тебе говорил. Ты давай жми: раскрыть эту рукопись — дело нужное. Только не гордись раньше времени, а работай. У нас первоклассная востоковедная библиотека, уникальное хранилище рукописей — есть где набираться знаний. Но главный фонд, золотой фонд института — люди. Такого созвездия востоковедных светил нет больше нигде: Самойлович, Коковцов, Щербатской, Крачковский, Конрад, Алексеев, Генко, Фрейман… Люди не вечны, а созвездие должно быть всегда. Так что работай, учись, давай…
И я «давал»: в свободные от университетских занятий часы, с усилием отрываясь от рукописи ширванского поэта, приходил в Институт востоковедения и подолгу сидел над рукописью лоцмана Васко да Гамы, разбирая прозаические введения к поэмам.
Хасан Муратов погиб через четыре с небольшим года, защищая Ленинград от фашистских армий.
Свободное копирование
