Был там и "великий поэт земли русской", как его звал Коля Доризо - Островой. Кажется, звали его Сергеем. Так же его величал и Солоухин. Стихов его я не читал ни раньше, ни потом. Но общий облик его хорошо помню. И вот по какой причине.
Роста этот Островой был небольшого, но шапку носил высокую, как у бояр времен одного из Иванов. Ходил он с палкой и был важен. На сверкающем белом снегу писал этой палкой какое то женское имя - то ли Зина, то ли Лиза. Злые языки говорили, что это имя его новой возлюбленной. И на каждом большом сугробе около санатория метровыми буквами было написано имя Зина (или Люба, или Лиза). И вот кто-то из друзей этого великого поэта (а может и не поэта вовсе), пролил все написанные им буквы чаем - получилось нечто совсем двусмысленное. Дни были солнечные, снега были белые и чаем написанные Зины (или Лизы) со всех сугробов смотрели на санаторий. А жители санатория (то есть дома творчества) смотрели, не без злорадства, как поэт земли русской все той же палкой сбивает чаем прописанные буквы. Громадная работа и сделать ее надо было быстро, чтобы к приезду Зины (или Лизы) и от чая, и от имени ничего не осталось. Ведь эта дама черт знает что могла бы подумать! А снег все не шел и не шел - приходилось палкой разрушать сочетание чая и имени.
Не менее интересными (для меня) были и женские участники "кефирных оргий". Отбывала там свой срок прекрасная актриса Быстрицкая великолепная исполнительница главной роли в Тихом Доне. Красивая, как мне показалось умная, тонкая и образованная женщина. Только в жизни уж очень непохожая на русскую красавицу, которую она сыграла в Тихом Доне. Меня с ней познакомил тот же Бурлацкий - он всех знал и со всеми был на ты. Мы вместе (втроем) гуляли по парку и мадам Быстрицкая меня все время подробно расспрашивала - и о моей работе, и об армейской службе, о моей семье. Даже о моих научных книжках, о которых здесь в Малеевке мне не хотелось думать, и я тогда даже не мог вспомнить, некоторых названий, что она принимала за кокетство. Отвечая на вопросы Быстрицкой, я изображал из себя этакого стареющего бретёра, которому все нипочем. Врал, как никогда не врал ни до, ни после. Одним словом, развлекался как мог.
Через несколько дней Быстрицкая, отбыв свой срок, уезжала в Москву. Когда за ней уже приехала машина и она, выйдя из санатория в сопровождении сразу двух кавалеров, вдруг увидела меня. Оставив своих кавалеров, подошла ко мне и довольно резко сказала примерно следующее: "Я собираюсь играть в пьесе (или фильме) о научных работниках, я должна была вживаться в образ. А Вы мне морочили голову". Правда потом, сменив гнев на милость, разрешила на прощанье поцеловать руку.
Я не жалел о содеянном - уж очень хороши были прогулки, да и роль, которую я исполнял, увы, только в Малеевке. И то на словах.
Вторая была некая литературная дама, которая называла себя писательницей. Как говорил Бурлацкий, вроде-бы и неплохая, но чисто дамская писательница. Познакомил меня с ней тот же Бурлацкий. Дама была тогда "в самом соку". И в то время у нее был бурный роман с каким-то грузинским режиссером или оператором. Один раз он приезжал в санаторий - седоватый, непрезентабельный мужчина.
В отличие от Быстрицкой, разговаривать с ней было не очень интересно. Но она была навязчивой и бесцеремонной. Ко мне пару раз приезжала Тоня. Я ездил в Дорохово ее встречать на своем жигуленке, мы гуляли и старались никому не попадаться на глаза и побыть побольше вдвоем. И вот тут то эта самая литературная дама становилась особенно активной. Более того, оба раза она, под каким-то предлогом, садилась ко мне в машину, когда я уезжал провожать Тоню, когда присутствие кого-либо третьего было особенно неуместно. Одним словом, она меня раздражала, и я был не рад, что Федор Михайлович, меня с ней познакомил.
Я сидел за одним столом с Колей Доризо, в трезвом виде очень милым и приятным человеком. Он спрашивал эту литературную даму:" Ну чего ты пристаешь к Моисееву. Ты, что не видишь, что к нему приезжает жена - молодая и симпатичная женщина? Зачем ты ему нужна?" По словам Доризо она ему ответила примерно так: "Ну, я тогда буду говорить, что спала с самим Моисеевым". На это Коля резонно ответил: "А ты и так говори". Да, этот мир был для меня совершенно чужим, мир, "в котором все друг друга знали и все друг с другом спали", как говорил тот же Коля Доризо.
Свободное копирование
