Когда Дунаевского уже не было, а мне приходилось на сцене исполнять его песни, к горлу подкатывал комок, и я боялся, что появятся предательские слезы. Вы скажете, что это сентиментальность. Может быть. Я ее не стыжусь. Я только хочу, чтобы ее не видели у меня на сцене - не за этим приходит к нам зритель. Но здесь, на страницах этой книги, позвольте мне погрустить об утраченном друге. Его нет, и можно, предавшись воспоминаниям, лить слезы.
Это тебе, мой читатель, я рассказал о нашей с ним дружбе, а теперь я обращусь к нему самому:
Дорогой Дуня! Вспоминаю нашу первую встречу. Москва. "Аквариум". Я тебя не знал. Мы впервые сели у рояля, ты играл, импровизировал и с каждым аккордом в сердце моем рождался восторг перед тобой, твоей фантазией, перед искренностью твоего чувства.
Я полюбил тебя - музыканта, тебя - художника.
Потом много лет мы были творчески неразлучны. Сколько радостей и огорчений испытали мы в те годы!
Вот мой рояль, за которым ты сидел, по клавишам которого скользили твои пальцы, создавая песни "Веселых ребят".
Он цел, этот рояль. Он звучит, блестит, он даже не старится, но он меня больше не радует. В нем умолкла твоя душа. Тебя нет. Нет Лебедева-Кумача. Нет вашего чудесного содружества. Правда, то, что ты оставил нам в наследство, - огромно. Как-то в одном из своих выступлений, говоря о тебе, поэт Михаил Матусовский сказал, что даже того из твоего творчества, что ты отбрасывал как ненужное и, по твоему мнению, неудачное, хватило бы другому композитору на всю его жизнь.
Песни - как люди: они рождаются и продолжительность их жизни разная. Одни, плохие, умирают быстро, другие, хорошие, живут долго. Правда, с людьми часто бывает наоборот: хорошие умирают. А плохие живут и живут. Это, конечно, не закономерность, но, к сожалению, часто так случается.
Для того чтобы творить, людям нужна любовь, любовь к человеку. Надо желать людям добра, надо радоваться успехам других, и тогда твое творчество делается настоящим и радостным. Ты любил и тебя любили.
Помню, как ты умел увлекать людей не только музыкой, но и словом. И вот музыка твоя звучит все так же, увлекая и кружа в вихре радостного танца, зажигая сердце чудесной песней, но слова твоего мы не слышим, а как бы оно нам помогло... Да, слово твое мы не слышим, но незримо ты среди нас, потому что, где произносится слово "песня", - там ты.
Песня, чудесная песня, идущая от сердца художника к сердцу народа! Как смело и гордо ты шагал по этому пути, зажигая в людях пламенную любовь к Родине - "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек...". Выражая великий оптимизм советских людей - "И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет..."
Я продолжаю шагать по этому пути, но уже не чувствую твой дружеский локоть. Я вспоминаю все, что создано тобой, и, как жаждущий путник в пустыне, пью из волшебного ручья, встретившегося мне на пути, прозрачную живительную влагу...
Мне не забыть, как я пришел однажды в Ленинграде к человеку, которого тогда совершенно не знал.
- Здравствуйте, - сказал я блондину с голубыми глазами, - я пришел попросить у вас песню.
Он смотрел на меня и улыбался, а в улыбке его было удивление. Не знаю, чему он удивлялся - моему ли приходу, моей ли просьбе, но он проиграл мне песню, и я сразу понял, что мне повезло. Песня называлась "Казачья-кавалерийская" и начиналась словами:
"Мой конь буланый, скачи скорей поляной
Казачка молодая ждет..."
Эта была первая песня Василия Павловича Соловьева-Седого, спетая мною, и, если не ошибаюсь, вообще его первая песня. Потом в продолжение долгих лет я попеременно влюблялся в разные его песни: "О чем ты тоскуешь, товарищ моряк", "Я вернулся к друзьям после боя" и, конечно, в "Васю Крючкина" они стали и моими и слушателей любимыми произведениями этого талантливого композитора.
Свободное копирование
