Отец примирился с моим возвращением. И я решил серьезно начать заниматься игрой на скрипке.
Через несколько дней после приезда пришел посыльный - "красная шапка" и спросил Леонида Утесова. Он протянул мне конверт, на котором была четко написана моя фамилия. Если не считать лирических писем Ани Кольбы, это была первая моя корреспонденция. Да еще принесенная специальным рассыльным в куртке с золотыми галунами. Было от чего загордиться и заволноваться.
Дрожащими руками я вскрыл конверт и достал записку. "Приходите сегодня в час дня в гостиницу "Континенталь", ком. N 17. Скавронский". - Вот тебе раз, зачем это я понадобился Скавронскому в гостинице, да еще точно в час дня? Может быть, опять какое-то выступление? Но об этом он мог мне и на Ланжероне сказать, как в прошлый раз. Нет, наверно, что-то поважнее.
Но для важного визита у меня нет костюма. Не идти же в черной сатиновой косоворотке, усеянной белыми пуговичками.
И вот на мне уже пиджак и брюки старшего брата - белые в синюю клетку! На голове мое собственное канотье. - Теперь можно и в гостиницу.
Робко постучав, я толкнул дверь, вошел было, но попятился. Посередине комнаты сидел необыкновенно толстый человек. Такой толстый, что его живот лежал на столе. А вокруг - красивые, нарядные, в кольцах и браслетах женщины и хорошо одетые мужчины.
- Вот он! - услышал я голос Скавронского. - Вот тот молодой человек, о котором я вам говорил.
Он схватил меня за руку и подвел к толстому господину. Потом я узнал, что это был антрепренер Кременчугского театра Шпиглер.
- Вы умеете петь? - спросил антрепренер.
Я смутно разбирался в том, что происходит во круг меня, и ошеломленно молчал.
- У него бархатный голос! - важно произнес Скавронский, который, оказывается, сам уже был ангажирован в Кременчуг на роли героев-любовников.
- Так вы хотите служить в оперетте?
Я? В оперетте? Хочу? Я вспомнил Шатковского. Еще бы! Еще как! Но неужели это возможно? И как это выговорить?
- Что же вы молчите, молодой человек? - в голосе явственно прозвучало нетерпение. - Ваши условия? - на этот раз появилась и насмешка.
Вопрос об условиях доконал меня окончательно. Уж не знаю, какой я вид имел со стороны - жалкий, наверно, - но внутри у меня была огненная лихорадка. Условия... условия... у Бороданова я получал семь, сколько же попросить?
- Дайте ему семьдесят, он милый мальчик... - сказала вдруг одна из актрис и поразила меня приятным тембром голоса. Но что она сказала? Семьдесят? Кажется, пора уходить. Семьдесят! Это же явная насмешка! Я рискнул посмотреть на Шпиглера. У него был недовольный вид.
- Таких денег я платить не могу. Хотите шестьдесят пять?
Боже мой, да они, кажется, все это всерьез! Ну да! Вон уже Шпиглер достает из бокового кармана бумажник, отсчитывает тридцать два рубля пятьдесят копеек и протягивает их мне.
- Аванс! - сказал он.
Вне себя от радости, я делал что-то несусветное - совал деньги в карман незнакомых брюк и, конечно, никак не мог в него попасть, жал руки Шпиглеру, моей покровительнице, Анне Андреевне Арендс, Скавронскому и наконец солидно пошел к выходу.
Меня догнал запыхавшийся Скавронский.
- Ледя, подождите! Ледя! Минутку! Идите сейчас же на толкучку и купите себе фрак. Больше всего вам придется играть лакеев. А они в оперетте ходят только во фраках.
Я вышел на улицу. Иным, чем вошел. И, высоко закинув голову в канотье, гордо прошел мимо дремавших извозчиков, надрывавшегося в рекламе своего товара мороженщика, мимо всех зевак и прохожих и направился на... Толчок.
Свободное копирование
