Одевались бедно. Зимой много ватников — обычный наряд интеллигенции во время войны и сразу после нее. На ногах валенки, иногда с калошами, сапоги — кожаные, кирзовые — даже у женщин. Реже — потертые, убого-шикарные пальто из «американских посылок». Главная роскошь — чернобурая лиса. Количеством чернобурок особенно соперничали офицерские жены. Анекдот тех лет: майорша приходит на концерт в чернобурке, полковница — в двух, генеральша — в трех. У маршальши как будто их нет вовсе, но, оказывается, у нее на платье «орденская колодка» — пять хвостиков.
Многие мужчины старались одеваться, подражая бывшим фронтовикам, по-военному: была жива традиция «сталинок», да и стеснялись штатских костюмов. А главное, большинство-то и в самом деле воевало; этим гордились, да и денег на обновки не было. В гимнастерках и кителях без погон ходили и те, кто еще недавно был на фронте, и те, кто на фронте никогда не бывал, но хотел казаться воевавшим. Ордена носили чаще, чем колодки. Даже если имелась единственная медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», которую давали практически всем, прикалывать ее не забывали.
Появились чины и униформа для цивильных служащих: страну настойчиво наряжали в чиновничье обличье царской России, новая табель о рангах получала свое костюмированное оформление. Серебряные погоны с пальмовыми ветвями у дипломатов, со щитом и мечами у прокуроров, с паровозиками, молоточками у железнодорожников. За окошками сберкасс сидели барышни в кителях травяного цвета, с темно-зелеными бархатными петличками и скромными лычками или звездочками — «советники финансовой службы» разных степеней и рангов. Даже сотрудники Министерства заготовок получали звания и соответственное число звезд на синих бархатных петлицах. Что говорить о начальниках речного флота, они были при погонах, а большие шишки униформой и галунами едва отличались от боевых адмиралов и назывались «инженер-генерал-директор речного флота такого-то ранга». А сколь абсурдистски звучало «лейтенант (!) гражданской авиации»…
Стали похожими на городовых милиционеры: низкие кубанки, красный револьверный шнур, у транспортной милиции пронзительно-малиновые фуражки, а вдобавок еще и шашка (кто-то решил, что она чрезвычайно необходима именно в поездах!). Некоторым улицам вернули дореволюционные названия: проспект 25 Октября стал опять Невским, улица 3 Июля — Садовой, проспект Железнякова — Малым Васильевского острова, проспект Нахимсона — Владимирским. Ленинградцы острили: «И площадь Владимирская, и проспект Владимирский, только церковь Нахимсона осталась»… В этих переменах было, разумеется, не более уважения к истории, чем в погонах — признания Белой армии. Просто хотели придать тоталитарному монстру некий державный, имперский блеск и иллюзию исторической цельности.
А лица — изменились. Те, кто прошел войну, кто побывал на фронте, — то были совершенно другие люди. Знали, на что способны, узнали цену себе и другим, поняли предел своих возможностей, забыли о душном предвоенном ужасе.
В предвоенные годы — постоянный страх гибели и страданий, гибели абсурдной, черной, он ведь еще отягчался и страхом гражданской смерти, непременного преследования семьи. Во время войны смерть стала не темным бесчестьем, а понятием возвышенным. Ее перестали бояться как нравственной и социальной беды. Смерть на фронте происходила, в отличие от ночных арестов, «на миру» и становилась не гражданской гибелью, а, напротив, своего рода новой жизнью, героическим событием. В сознание, а отчасти и в искусство вошла трагедия. Как возможная и достойная жизненная категория.
Но и смеялись. Вспоминали поразительные «блокадные анекдоты»: «Рабинович, почему вы лежите на трамвайных рельсах? — Не могу терпеть голодухи, хочу покончить с собой! — А пайку хлеба зачем с собой взяли? — Он смешняк! Пока трамвай придет, умру с голоду!». «Объявление» в газете: «Меняю одну фугасную бомбу на две зажигательные в разных районах». Усиленное диетическое питание — «УДП» — остряки расшифровывали: «Умрешь днем позже».
Свободное копирование
