* * *
Среди бригадиров был Серафимович (но не тот убийца) и Лазарь Ефимович Жемчужин. Оба евреи из Москвы, оба окончили красную профессуру и имели 25 лет. Они руководили бригадами интеллигентов, осужденных по 58-й статье.
Ко мне они относились с презрением, ведь в лагере мало кто знал, что у меня высшее образование и что я даже имел степень доктора. Я это тщательно скрывал, чтобы остаться в живых.
Однажды Жемчужина позвали на вахту, чтобы получить очередную богатую посылку из Москвы. Только он успел выйти с большим ящиком во двор, как его обступили уркачи и тихо, без лишнего шума отобрали у него ящик. Это было вечером, начальства в лагере не было, а вахтеры не имели права покидать вахту. Так что жаловаться было некому, тем более, что даже вольнонаемные боялись связываться с уголовниками.
Ночью меня кто-то из бригады Гарцева разбудил и мне что-то сунул. Это были вещи из посылки Жемчужина, которые не нужны были грабителям: тетради, карандаши, какие-то шмотки. Это вроде была «моя доля»!
Утром перед подъемом я это передал Жемчужину и просил, чтобы он никому об этом не рассказал, а то мне не поздоровится.
Через полгода Жемчужин и Серафимович были освобождены. О судьбе последнего мне ничего не известно. А с Жемчужиным мы встретились почти через 40 лет.
В Центральном доме литераторов был назначен мой творческий вечер под названием «Нужна ли рифма?». Когда я пришел, уже кое-кто в 8-ой комнате (над рестораном) собрался. Я поздоровался с Элпериным, Ангаровой и другими переводчиками, а здесь стоял благообразный старик высокого роста, худощавый, и опросил меня: «Вы Борис Львович?» – Я подтвердил. Тогда он обратился к присутствующим:
– Знаете ли вы, что Борис Львович был в молодости грозой уркачей, которые его не только уважали, но и побаивались?
Это был Жемчужин, доктор философских наук, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма Академии имени Жуковского, учитель всех наших космонавтов, начиная с Гагарина. Во время войны он был начполитом не то дивизии, не то корпуса.
С тех пор мы поздравляли друг друга со всеми праздниками, но больше не встречались. В Москве это очень сложно. В Вене мы ходили к нашим друзьям и знакомым запросто. Посидели, поговорили и ушли. А в Москве считается обязательным в гостях пожрать и выпить или хотя бы чайку попить с закуской. А поскольку это связано со сложностями, так люди живут довольно обособленно. Я до сих пор не могу привыкнуть к этому, и поэтому я стал непривычно одиноким.
Вскоре после того, как ограбили Жемчужина, я получил из Одессы посылку от тети Серафимы, сестры моей матери. В ней были сухари, всякие мелочи, кусок сала и много махорки. Я унес посылку на хранение в бригаду Мансурова. Она там стояла долго открыто, и никто даже на закрутку не взял махорки.
Свободное копирование
