Дело вершилось в одном из больших павильонов Останкино, где для меня отгородили угол. Я сел за столик, нагло глянул в не включенную еще камеру, потом посмотрел на монитор, увидел собственное изображение - три четверти сзади -и чрезвычайно себе понравился. Долго устанавливали свет. Я еще не знал, что установка света у большинства операторов занимает гораздо больше времени, чем будет отпущено на мои речи. Но беда обнаружилась в другом: я постепенно стал осознавать, что ощущение счастья куда-то улетучивается. Бесповоротно. "Что я делаю?! По какому праву я здесь?!"
Ах, если бы я прислушался к своему внутреннему голосу, вскочил бы и убежал подальше от коварного искушения! Как бы резко я сократил число своих недоброжелателей! Слишком поздно понял: любой киношник был уверен, что перед телекамерой правильнее было бы посадить его. А не этого, в очках, он даже ВГИКа не кончал. Я бы тоже так рассуждал, наверное...
В те дни, когда пара-другая "Кинопанорам" в эфире уже прошла, в одном доме собрались на посиделки стареющие кинокритикессы, позвали и меня. "А ты у нас, оказывается, красавец!" - недобро констатировала одна из медведиц кинопера. Доброго отношения там нельзя было предположить даже в подтексте.
Или рассказывали: в Пицунде киношники большой группой смотрели "Кинопанораму" со мной. Смотрели и состязались в изничтожении новоявленной телезвезды. Известный латышский документалист Герц Франк долго молчал и вдруг взорвался: "Чего вы к нему привязались! Он что - педерастию пропагандирует?! Он же нормально про кино говорит!.."
С Франком, между прочим, мы ни тогда знакомы не были, ни сейчас.
Но, понятно, из павильона я тогда не сбежал, а остался мучаться сомнениями в своем праве привлекать к себе внимание. Вскоре рот мой пересох и стало стягивать губы, а руки и ноги, каменея, принялись топорщиться, не желая занимать полагающееся им естественное положение. При этом к нижней части моего лица прилипла заискивающая улыбка. Обладатель такой улыбки как бы демонстрировал окружающим свою готовность быть душечкой и обязательно им понравиться. Что было делать? Но что-либо делать было поздно. Оператор сообщил, что "пошел мотор", мягко взмахнул ладонью, и это означало, что надо говорить.
Примерно через месяц, сидя дома перед телевизором, поддерживаемый спасительным присутствием жены и малолетней дочери, я наблюдал за говорящим с экрана странным человеком в очках, который вел себя так, будто у него над ухом только что выстрелили из мортиры. При этом он криво улыбался и поминутно облизывал губы.
Передача кончилась поздно, но сразу зазвонил телефон. Мне звонили не только нынешние друзья, но и товарищи детства. Звонили те, с кем не виделся десять, двадцать, а то и все тридцать лет. Я понял, что телевидение - великое искусство, а "Кинопанораму" смотрят все. Во всяком случае, все мои знакомые. Я что-то мычал в трубку и выслушивал комплименты своему костюму, стрижке, очкам, многие просто были рады увидеть меня живым и здоровым и предлагали встретиться. Но никто даже не попытался намекнуть на то, что я превзошел Каплера или Рязанова. Все стало ясно...
Свободное копирование
