Вскоре меня вызвали на допрос. В знакомом кабинете второго этажа сидел за письменным столом незнакомый майор. Он представился:
– Майор Теплов. Мы производим пересмотр вашего дела. Вас мы ждали очень долго.
– А я был очень далеко. На Колыме.
– Знаю, знаю… А почему у вас две фамилии?
– Вторая фамилия – моей матери, она Раевская.
Мне присвоили эту фамилию на следствии, так как многим подельникам я был только под ней известен.
– Так. Это почти ясно. Вот у меня ваше личное дело заключенного. Что там, на последнем вашем колымском лагпункте произошло у вас с начальником режима? Здесь записано, что за оскорбление офицера вы была заключены в карцер на десять суток, но отбыли только двое, в связи с этапом, по правилам я должен засадить вас в карцер на восемь суток, которые вы не отбыли.
– Как знаете. Я никого там не оскорблял. Просто на меня надели наручники и очень крепко их забили. Если бы я так, в наручниках, до крови забитых, пошел на работу, при пятидесятиградусном морозе у меня бы за час начисто отмерзли кисти рук. Пришлось бы их ампутировать выше запястья… Да вот, взгляните, следы сохранились.
У майора Теплова было доброе и умное лицо, добрые глаза, слегка вьющиеся светлые волосы. Иногда, задавая вопросы, он почему-то слегка краснел или бледнел. Лицо явно выражало чувства, возникавшие в душе майора.
– Хорошо. Оставим это. Я, конечно, не буду заключать вас в карцер. Расскажите мне, пожалуйста, о первом следствии по вашему делу в 1949-1950 годах. Расскажите с полной откровенностью, без боязни. Ни один из ваших прежних следователей, ни один из надзирателей уже не работают в Управлении. Так что не бойтесь их. Вы можете говорить полную правду, не опасаясь за свою жизнь и здоровье.
Я подумал, что он, наверное, почти все уже знает, что все мои подельники дали показания и вопрос, по существу, уже ясен. Но начал рассказывать все по порядку – и о КПМ, и о следствии. То, что готовились сказать на суде. Несколько дней подряд майор Теплов записывал мои показания. Записывал правильно.
Однажды он спросил:
– В декабре месяце 1949 года вы показали майору Белкову следующее «…в случае вооруженного восстания мы намерены были прежде всего арестовать и без суда расстрелять всех членов Политбюро…»
– Ничего такого я не показывал ни майору Белкову и никому другому. Никогда у нас не было таких страшных преступных планов.
– Однако здесь есть и ваше письменное подтверждение и подпись. Посмотрите, пожалуйста. Это вы писали?
– Подделка похожая, но почерк не мой, подпись не моя. Можно произвести экспертизу?
– Не волнуйтесь. Уже есть протокол экспертизы. Это подделка. Идите отдыхайте.
Им мало было того, что они из нас выбили на следствии! Они уже после окончания следствия заменили многие протоколы допросов подложными. Мы не читали этих протоколов. Они появились в деле уже после подписания нами 206-й статьи. Расчет был верен. Прижбытко, и Литкенс, и Белков, и другие знали, что дело пойдет в Особое Совещание, а там никаких экспертиз проводить не будут. Вскрылось много такого – подчистки, дописки, фальшивки, самые наглые подделки. (Об этом я узнал позднее.)
Когда я возвратился в камеру, то вправду лег немного отдохнуть – лежать на кровати разрешалось в любое время. Сколько угодно. Разрешалось читать книги.
Однажды открылась «кормушка», а в ней знакомое лицо. Боже мой! Это же старый завхоз. И манит меня пальцем.
– Здравствуйте! – говорю. А он спрашивает:
– Не хотите ли книгу почитать?
– Хочу. Вы что, один остались от прежних?
– Да. Вот, смотрите. – И он показал мне несколько книг.
Я взял М. Стельмаха «Большая родня» и еще что-то.
В конце января пересмотр дела КПМ в Воронеже был закончен. Об этом мне сказал следователь. Какое будет решение в Москве, никто не знал.
Свободное копирование
