А 22 сентября вечером начали вызывать по двое:
– Хлыстов, Нечуев!
– Загораев, Посудин!
Вызвали всех «хлыстовцев» и Черных.
– Выпускают! – обрадованно зашептал Чижов.
– Их – да!
– А нас?
– Спустят в тюрьму.
– Что будем делать?
– Я буду бежать из лагеря.
– Жигулин, Рудницкий!
Я пожал Аркаше руку и сказал: держись, как уговорено на плацу!
Два надзирателя вывели меня и Рудницкого в коридор второго этажа. Провели к лестничной клетке. Над перилами к верхнему маршу – прочная стальная сетка, чтобы нельзя было перескочить. Первый этаж. Идем ниже. Здесь тоже полных два марша. Внизу довольно просторная площадка. На ней слева серая стальная дверь с «глазком» из толстого стекла. Надзиратель позвонил. Глазок, вернее, внутренняя его заслонка, открылся. Заскрежетали замки. Дверь отворилась, и мы попали в теплую светлую (от электричества) комнатку с барьером, похожим на прилавок.
– Кто? – спросил чин за прилавком.
– Жигулин и Рудницкий.
– Четвертая центральная, – и подал нашему надзирателю ключи. Второй страж отпер еще одну дверь – и коридор. И мы с надзирателем вошли в длинный-длинный тюремный коридор.
Кто читал книжки про наших революционеров (например, «Грач – птица весенняя») или смотрел фильмы на эти темы, легко представит себе длинный белый, с решетчатыми перегородками тюремный коридор Мы дошли до первой решетчатой перегородки. Надзиратель открыл дверь на перегородке, мы прошли. У одной из камер он тихо сказал:
– Четвертая центральная. Стойте. – И открыл дверь. – Заходите.
Мы зашли вдвоем. Дверь за нами затворилась и прогремела всеми полагающимися замками.
Камера была невелика, но в ней стояли две кровати. Когда входишь, справа – умывальник, слева – унитаз, такой, какие бывают в нассажирских поездах, но уже, миниатюрнее и крепче. Напротив двери – окно полуподвального, пожалуй, даже подвального этажа. Приоконный колодец глубокий, кирпичный. Свет какой-то сверху слабый – отраженный, электрический.
Мы со Славкой сели на кровать. Тотчас открылась дверная форточка, и надзиратель строго сказал:
– На кровати не сидеть! Прочтите «Правила». Тут мы увидели на левой (если от двери) стене в синей деревянной рамочке, но без стекла напечатанные типографским способом «Правила внутреннего распорядка во Внутренней тюрьме Управления МГБ по Воронежской области».
Мы не стали читать «Правила». Сели на табуретки и заговорили невесело, но все же с юмором:
– Как думаешь, по сколько нам дадут? – спросил я Славку.
– Я думаю, лет по пять. Как раз наши соклассники окончат институт, и мы вернемся. Скажем: «Здравствуйте, товарищи!» Лишь бы все шло в нормальном русле, как yговорено. Я – сам знаешь за кого боюсь.
– Да…
Мы прожили с Рудницким в 4-й центральной до 26 сентября, то есть четверо суток. Нас вызывали на допросы, но редко, и спрашивали то же самое, что и раньше. Уточняли прежние показания. Наступил короткий период вялости, какого то тупика в следствии.
Как– то в очередной раз загремели замки. Дверь отворилась. Уже давно знакомый надзиратель спросил свое обычное:
– Кто здесь на букву "Р"?
– Я!
– А как фамилия?
– Рудницкий.
– Выходи с вещами!
Рудницкий вышел Необычно было только «с вещами», тем более что и вещей-то никаких не было. Я ждал возвращения Славы, но он не вернулся. Мы увиделись ровно через пять лет.
Свободное копирование
