19 ноября мы тронулись в путь. Я был назначен врачом палубы. Но проклятое молоко и здесь мне отравило существование. Я должен был распределять пять банок на сотни жаждущих. Картины были помягче, чем на пароходе "Ялта", но суть одна и та же.
Краснощекий дородный офицер пришел ко мне за молоком. Я отказал, сказав, что его не хватит детям. На это он заявил:
-- Тут у буржуев есть разное. Едят окорока. Надо отобрать и разделить.
Так преломлялись завоевания революции в мозгах людей.
Мы видели следы войны. Целые селения разрушены. Из воды торчали мачты потопленных судов союзников.
Ночью ревел ветер, и нас качало. Моряки определили пять баллов ветра и ожидали шторма.
На Лемносе, мимо которого мы проходили, уже были русские войска. Они голодали. Англичане ушли, сжегши горы провианта, а французы еще не подвезли.
Я откровенно сознаюсь, что не люблю хамье, и не раз говорил, что не стоило так самоотверженно служить этой сволочи. И все-таки ей служил, но без любви, порой с ненавистью.
Гибель беженцев уже началась. В Константинополе -- так говорили -- зарегистрировали массу русских женщин как проституток. Аристократия пооткрывала рестораны и самые гнусные так называемые комиссионные магазины, в которых за гроши скупали у голодающих беженцев вывезенные вещи. И этим занимались жены генералов и аристократия. Бывшие сановники нанимались в швейцары. Изящная барышня старого режима в кабаках "принимала" гостей и пила с ними шампанское. Несколько сот офицеров записались в Америку, где грезились им золотые горы.
Недалеко от нас на палубе сидел моряк, капитан второго ранга. С ним были супруга и ребенок. Женщина обрюзгшая, вся похожая на обрубок. Но в безобразном теле была еще худшая душа. Она скандалила, дико вопила, нисколько не стесняясь окружающих, и закатывала сцену мужу. Злилась, поминала черта и мрачно грозила ребенку:
-- Лежи! Не раскрывайся, простудишься, умрешь!
Столько злобы и раздражительности было в ее голосе! Огрызалась на мужа.
Волны хлестали о борт корабля, обдавая холодной влагой шквала, но меня больше резали слова отвратительной мегеры, чем рев бури.
Другая дама командовала, повелевая мужем. Где-то в темноте затерялся ночной горшок. Все всполошились. Вспомнили и шапку-невидимку, и спиритизм. Много говорили о значении "генералов" в жизни общества; а на следующий день при свете дня увидели, как "генерал" спокойно почивал, уютно примостившись у постели девочки, которой служил.
Шторм бушевал. За бортом море кипело, и белой тенью проносилась пена на гребне волн. Ветер гнал нас в спину, и даже мало качало. Заснули, и ночь прошла без времени.
Свободное копирование
