Время шло. Уже в полной темноте поодиночке стали прибывать раненые -- пешком. Из города вернулись разведчики съестного с печальной вестью: уже ничего нельзя достать.
Смеялись тому -- не правда ли, было забавно? -- что уже громят и грабят интендантство. Звонким эхом этому сообщению вторили первые ружейные выстрелы.
-- Ну, началось! -- В тоне, каким произносилось это слово, слышалось хорошее знакомство с революцией. -- Из нор своих вылезают грабители.
Прекрасная картина сразу подернулась зловещим колоритом. В душу закрался страх. Все напряженно ждут.
И началось!
Сначала одиночно щелкали выстрелы. Потом короткая обрывистая дробь пулемета, в стороне вокзала -- совсем близко.
Больные подходили вяло. В тишине послышался голос: "Уже зажгли!"
Ночная тьма мягко осветилась отраженным заревом, и постепенно, не спеша, стал разгораться пожар. Совсем близко от корабля зажгли склад американского Красного Креста -- высокое пятиэтажное здание бывшей когда-то мельницы, в котором помещался склад перевязочного материала. Бандиты-товарищи грабили. Горело быстро, и зарево пожара скоро осветило весь город.
На душе у всех стало тревожно. Возможно все. Скоро откроется стрельба и по пароходу. Стояли мирно и ждали. Здание горело, как карточный домик. Там был бензин и вата. Летела огненная пыль, и положение корабля становилось невеселым.
По сходням взошел какой-то уполномоченный. Он вернулся из города и таинственно сообщил:
-- Положение таково... -- И, не кончив фразы, пошел к капитану.
Шушукались, и фигуры выражали тревогу.
Неизвестно откуда поползли слухи о том, что близко около пожара есть склад снарядов. Политика большевиков была известна. В такие моменты они всегда зажигали пожар вблизи снарядов. Тянуло скорее тронуться и уйти от беды.
Не смели, однако, громко говорить об этом. И как нарочно, только теперь стали усиленно подходить больные, и трап работал вовсю. Я стоял на верхней площадке трапа и принимал их. Несмотря на полный порядок, казалось, что этой ленте поднимающихся людей нет конца. На второй сотне я сбился со счета. Из города возвращались люди, ушедшие вопреки предупреждению.
Собирались к отходу. Нас торопили, и трудно было порой удержать спокойствие. Нервничали. Сзывали караул. Пламя разгоралось все сильнее. Под звуки короткой трескотни и одиночных выстрелов картина напоминала батальную. Освещенные заревом фигуры все подходили к пароходу. Временами на трапе волновались, громко кричали и беспокоились.
В это время на палубе засуетились три женщины. Как им говорили, так и случилось. У одной из них, пожилой женщины, ушла в город дочь. У другой ушел отец. Увидев, что мы собираемся к отходу, они заволновались и метались по палубе, спрашивая: "Что делать?"
Крыша горящего здания обрушилась. Из окон пышными языками вздымалось пламя к безветренному небу. Было жутко и красиво. Нельзя было оторвать глаз от грозной картины.
Чем больше чувствовалась необходимость отхода, тем больше подходило больных. Это волновало тех, кто уже сидел на пароходе.
Сверху кричали: "Поднимайте трап!"
Снизу вторили: "Подождите, не всех взяли!"
И снова торопили поднимающихся по трапу. Навстречу поднимающимся спустился матрос с веслом, чтобы опустить канаты.
Ежесекундно росла опасность со стороны пожара: головни летели по направлению парохода. Все волновались: "Скорее!"
У меня было спокойно на душе, и я любовался величественной картиной и напряжением души человеческой.
Черный остов корабля, не освещенный электричеством, стал отделяться от пристани. Черный борт его отливал бронзой. Вдруг воздух огласился диким воплем: как острый нож прорезал душу крик женщины. Старуха выла:
-- А-а а!.. Моя дочь!..
Женщина металась по палубе, хватаясь за голову. Она ничего не слышала и не понимала. Ее дочь не послушалась и ушла в город.
Все понимали, что остановить пароход невозможно, и ждать дочь старухи, рискуя всем, нельзя. Ее отчаяние было страшно. Дочь оставалась на насилие большевикам.
Бушевало пламя, безумному вою матери вторили выстрелы. Тихо двигался остов корабля, а сверху, с высоты безоблачного глубокого неба, спокойно сверкали невозмутимые звезды. Тих был воздух, не шелохнулась зеркальная поверхность вод бухты.
И вдруг заглушённым эхо с берега послышался такой же безумный вопль:
-- Ма-ама!..
Всех ударил ужас сцены.
Наверху спокойно прозвучал голос капитана.
-- Там на берегу шлюпка с корабля! И все подхватили:
-- Там шлюпка!
-- С берега послышалось морское:
-- Есть.
Плавно купаясь в отражении огня, шлюпка подошла к берегу, где ломала руки дочь. Другие две женщины, близкие которых остались на берегу, метались в отчаянии. Долго убеждал я их, что оставшихся примет другой корабль.
Все успокоилось.
Незаметно ускоряя ход, мы отдалялись от берега. Все замерло. И в жуткой тишине с палубы сначала мягко и торжественно, потом мощно, широкой волной послышался стройный хор:
"Отче наш..."
Отчаявшись, погибающие люди вспомнили Отца Небесного. Величественно пели древнюю молитву. Душа человека, закореневшая в несчастье, звучала божественным напевом и в молитве слилась с Творцом Вселенной.
Горсть покинутых людей вручала жизнь неведомой и властной силе там, где мощь человека оказалась бессильной. В этой молитве смирилась душа человека. Но вместе с божественным песнопением порвалась последняя нить, связывавшая отныне бездомных скитальцев с родной землей.
Мы уходили в море без надежд и без будущего.
Было светло, как днем. Волшебный отблеск огня на зеркальной поверхности вод проявлял все детали картины.
С миноносца, мимо которого мы проходили, в рупор окликнули:
-- Кто идет?
-- "Ялта".
-- Возьмите на буксир миноносец "Капитан Сакен" и следуйте в Константинополь.
У выхода на рейд мы поравнялись с французским броненосцем "Вальдек Руссо" и с миноносцем. Суда эти в свете своих огней и в зареве пожара сияли чистотой и порядком. Горевший огнями рейд медленно отдалялся. Мы постояли некоторое время, пока прикрепляли к борту миноносец, и в девять часов тронулись в путь, чтобы многим уже никогда не вернуться на Родину.
Когда все части уже грузились на пароходы, Врангель появлялся всюду, как и большевистские комиссары в Киеве во время их отхода. Он приезжал к погрузке войск, и его всюду приветствовали. Когда же все было кончено, он с адъютантом и с французскими офицерами отправился в город. Предварительно он сделал парад войскам, вынес к ним старые русские знамена, сказал речь и отправил их на броненосец "Корнилов". Сам же пошел в город и появился на базаре. Его обступила толпа, бабы его крестили и звали: "Не оставляйте нас".
Врангель отчалил последним.
Кто-то сказал:
-- Исход великого вождя и великого народа.
Циник возразил:
-- Положим, что этот народ теперь г...о, а все-таки красиво!
Свободное копирование
