Около Нового года произошел и такой случай. Я довольно часто встречался: Давидом Прицкером. Иногда он приходил к нам с известиями или в гости. Иногда меня посылали в информационное отделение 2 отдела штаба к капитану Б. Или я заходил к Давиду на квартиру. Это был один из главных моих источников сведений о советско-германском фронте. В газетных сводках ничего разобрать было невозможно. Разведотдел имел карту расположения немецких частей (но не наших), и по ней можно было догадаться, где что происходит. Кроме того, Прицкер вообще был необыкновенно интересный человек и удивительный рассказчик, всегда приятно было поговорить с ним, заодно и с Батем.
Однажды Давид мне сказал:
- Вы знаете Фиму Эткинда? - Знаю, он большой друг моего младшего эрата, Алеши.
- Он прислал мне письмо.
Выяснилось, что Фима по окончании университета был распределен в |г. Киров (Вятку), куда и уехал с женой. Потом началась эвакуация из Кирова, худа перебросили некоторые московские учреждения, и Эткинд с молодой женой попали в Яранск, в глубокую тайгу, где всего и было что один водочный |завод. Жить там было тошно. Он писал, что в армию его не берут как белобилетника из-за сильной близорукости. Оставаться в Яранске он не хотел. сказал Давиду:
- Давайте вызовем его.
Давид поддержал меня. Пошел я к Питерскому и сказал, что в Яранске есть мой хороший знакомый, который свободно говорит по-немецки и по-французски и может быть нам полезен, нельзя ли послать ему вызов в военкомат (призвать его в общем порядке было нельзя, но по специальному вызову мобилизовать было можно кого угодно).
Так Питерский и сделал. Он тут же дал напечатать на машинке отношение в военкомат Яранска, а недели через три к нам в комнату ввалился очень странный человек.
Эткинд был в черном собачьем полушубке, у него были роскошные черные усики, и из каждого кармана торчало по бутылке водки. Дело в том, что благодаря иранскому водочному заводу Фиме водка была легко доступна, и в дороге он пользовался сю как валютой. Даже имея мобилизационное предписание, попасть в поезд было почти невозможно, и вот он передвигался, рассовывая кому надо эти свои бутылки. У него их было столько, что он довез кое-что и до Беломорска.
Я сказал ему. что нужно немедленно доложиться Питерскому. Фима вынул из карманов бутылки (мы их спрятали) и пошел к начальнику. Подошел к нему, косолапя, протянул огромную лапищу:
- Здравствуйте! Я Эткинд.
Питерский ничуть не смутился и не стал требовать уставного приветствия.
- А, очень хорошо! - сказал он. - Вы умеете писать стихи?
- Умею.
- Сейчас у нас 16 часов, к 19 часам нам нужна поэма о том, как себя чувствует немец перед Рождеством.
Фима вернулся ошарашенный, но готовый к свершению подвига. Лоховица не было, он сел на его место, положил перед собой бумагу и с молниеносной скоростью начал писать четырехстопным хореем поэму о Михелс перед Рождеством (уже. впрочем, прошедшим):
Michel der Gеfrеitе
Stеhet vor dem Stab,
Seine Iinke Seite
Fror ihm ganzlich ab…
(«Ефрейтор Михель стоит перед штабом, его левый бок совершенно отнялся от мороза… ).
К семи часам поэма была готова, вполне пригодная для пропаганды среди войск противника.
После Нового года дело с войной пошло хуже. Наступление под Москвой задохлось. Некоторое время приходили редкие вести из Ленинграда, потом они совершенно прекратились. Весь февраль и март ничего не было. Все, что я знал о моем городе, шло из немецких сводок.
Теперь я перейду, наконец, к рассказу, что же мы делали в редакции «Фронтзольдата».
Свободное копирование
