К моему удивлению, меня встретил высокий штатский, который представился как господин Фергюссон. Он оказался братом гувернантки моей младшей сестры, которая, когда я уехал из Москвы, была еще там, но теперь уже в Англии. Она попросила меня встретить. Он дал мне билет в Лондон, деньги и адрес моего дяди Николая Александровича Волкова, который был при царском правительстве морским атташе в Лондоне. Я совсем о нем забыл.
Оказалось, все закрутилось из-за моего письма баронессе Врангель из французского госпиталя. Замешан был Нератов: когда он писал моему другому дяде, Гавриилу Волкову, первому секретарю посольства в Лондоне, он упомянул, что в Константинополе находится Николай Владимирович Волков. Дядя Гавра передал это дяде Коле, который был другом адмирала Леймура, тогдашнего первого лорда адмиралтейства, и тот послал де Робеку приказ отправить меня в Англию.
Мой приезд временно заинтересовал бесконечных моих английских родственников. В довоенное время семьи братьев и сестер моей бабушки Алисы Гор, которых было множество, четыре брата и четыре сестры с большими семьями, были польщены приглашением в Баловнево, куда они приезжали на лето. Я никого из них не знал. Теперь, конечно, все переменилось, я был бедный родственник, к которому они могли относиться свысока. Меня это совершенно не беспокоило.
Меня только беспокоила необходимость найти работу. Это оказалось гораздо труднее, чем я думал. Уже было много безработных. Квалификаций у меня никаких не было. Единственное, что я знал, было земледелие, родившись и живши всегда в деревне, я знал все, что касалось посевов, скотоводства и т.д.
Англичане никак не могли принять, что я хотел работать на ферме. |
— Да вы не можете работать руками!
— Отчего? Доить умею, смотреть за скотом умею, пахать умею, за лошадьми ходить умею, свиней знаю.
— Но такую работу делают только рабочие.
Когда я спрашивал, почему я не могу быть рабочим, они отвечали, что это „непристойно”. Они, например, никак не могли понять, что я в Белой армии был не офицером, а рядовым.
— Да как я мог быть офицером, мне было 16 лет, ни в какой офицерской школе я не был и не мог быть.
— Но вы же образованный и сын помещика.
— Да отчего бы меня это делало офицером?
Они думали, что у меня непременно должны были быть какие-то привилегии. Когда я им старался объяснить, что никаких привилегий у меня не было, что я был в местной гимназии, с сынами крестьян и горожан, они раскрывали рты и не верили.
Я тогда подумал — вот тебе демократия! А у нас в России либералы настаивали, чтобы мы подражали европейской демократии. Меня это раздражало, но нужно было привыкать.
Мое первое впечатление от Англии было, что война на них мало повлияла. Жизнь была нормальная. Они говорили, что страшно страдали во время войны, „даже масло было по пайкам”, и „мы должны были растить свои собственные овощи”. Это, как видно, считалось трагедией.
Объяснять им то, что случилось в России, было бесполезно. Они заранее знали все ответы на свои вопросы.
Их удивляло, что я не жаловался на свою участь. На обедах, как только слышали, что я „бежал” из России „от этих ужасных bolsheviks”, они немедленно принимались мне объяснять, почему в России произошла революция. „Это нужно было ожидать, что ваши крепостные возмутятся против помещиков, как это случилось во Французскую революцию.” „Это не удивительно, что „moujiks” (мужики), когда их повсюду хлестали кнутами, восстали и убивали помещиков”.
Когда я пробовал объяснить, что в этом случае „крепостных” не было, что земли были крестьянские, помещикам не принадлежали (это они никак не могли понять, потому что в Англии почти вся земля принадлежит помещикам или компаниям, а фермеры только арендаторы), что во время революции из всех сословий помещики пострадали меньше всех, — они мне не верили.
И так я скоро понял, что объяснить революцию англичанам, которые никогда не жили в России, невозможно.
Я прожил в Англии очень долгую жизнь, не загасившую однако ясной памяти о детстве и юности моих в России. Эту память я кладу теперь перед соотечественниками.
Свободное копирование
