Через восемь дней шла английская подводная лодка из Ялты в Феодосию. Через английских офицеров устроился идти на ней. Море было очень бурное, но мы, выйдя из порта, погрузились. Это была очень большая лодка, почти 2000 тонн, и, к моему удивлению, с одним 12-дюймовым орудием, точно какой-то монитор. Для чего это было, я не понял. Когда я спросил командира, он засмеялся и сказал:
— Пока я командир, никто из этого орудия стрелять не будет. — Потом, подумав, добавил: — Стрелять мы будто бы должны, когда лодка под водой, а дуло и перископ торчат в воздухе. Вероятно, выстрел бы нас затопил. — И засмеялся.
Места было много, совсем как большой миноносец. После погружения машины тихо гудели и совершенно не качало.
Пришли в Феодосию. Там тогда были Маша Суворина, Нюра Масальская и Саша Макаров, лучшие цыгане из Старой деревни. Маша всегда была очень мила ко мне, когда я был в Ялте. Я пошел ее навестить, и она меня пригласила на вечер с цыганами. Был там тоже Ника Мейендорф и многие другие знакомые. Мы пропировали до 6 часов утра, когда мне нужно было поймать поезд на Мелитополь.
В Мелитополе я пошел в ставку. Тут все были очень заняты. Какая-то большая операция занимала всех. Ляхов послал мне через вестового сообщение, что он очень занят, чтоб я пришел в одиннадцать на следующий день.
Мне некуда было идти. Я никого не знал, нашел себе ночевку и пошел шататься по городу. Вдруг меня кто-то ударил в спину. Я повернулся: наш полковой врач, доктор Лукашевич.
— Что вы, молодой, делаете в этой яме?
— Приехал из отпуска, господин доктор.
— Откуда?
— Из Ялты.
— Ну и дурак же вы, чего вы из красивого, уютного места вернулись сюда? Вы завтракали?
— Никак нет.
— Пойдемте в цукерню, тут кофе из желудей „сервируют”.
Пошли, какое-то маленькое кафе, уселись. Он стал спрашивать про мое прошлогоднее ранение в голову.
— Да я про это забыл.
— Странно, должно было убить наповал, чего вы лезете опять?
Я его немножко побаивался. Он был великолепный доктор, но когда к нему приходили, он обыкновенно стоял спиной к двери и кричал громким голосом, не глядя на вошедшего:
— Зачем вы пришли?
— Да я хотел вас спросить, господин доктор...
— Что с вами такое?
— Да я хотел...
— Если вы сами не знаете, каким макаром я могу вам сказать?
— Да я думал...
Тогда он поворачивался, смотрел жгучими глазами и спрашивал:
— Голова есть? Руки есть? Ноги есть? Чего не хватает?
Такая встреча вылечивала большинство недугов. Но тогда он садился, смотрел вам в глаза и обыкновенно говорил без осмотра то, за чем вы пришли. Со мной теперь ничего не было, но он сказал:
— У вас головные боли.
— Да, не все время.
— Это я сам вижу.
— Да я на них не жалуюсь.
— Это не от ранения. Вас наверно контузило?
— Да не знаю, подо мной разорвался снаряд, но только в ноги ударило.
— Это неважно. Вас тошнило?
— Да, только через полчаса, а потом прошло.
— Контузило, оттого и голова.
Я хотел знать, где полк.
— Наши под Основой потеряли много. Теперь Слащев Днепр держит, а наши ушли.
— Куда?
— На север, они теперь с Бабиевым на той стороне Днепра.
— Кто такой Бабиев и как они Днепр перешли?
— Ах, он кавалерийским корпусом командует. Не знаю, кто он, наверно, ингуш или татарин. Хороший генерал, говорят.
— Да что они за Днепром делают?
— Не знаю, перешли где-то у Александровска и на Никополь пошли, наверно, в тыл красным.
Он говорил о наших потерях, никто из полковых офицеров не был убит или ранен, но убита была под Основой сестра милосердия.
— Какая сестра?
— Кажется, Погорельская ее звали.
Я, как видно, побледнел.
— Вы что, ее знали?
— Знал, да, очень хорошо.
Меня как обухом ударило.
— Она...
Я не слышал, что он сказал.
Когда я очнулся, он говорил очень тихим голосом:
— Пойдемте ко мне, у меня водка сесть.
Помню, сидели в его комнате и я отмахнул два стакана водки. Он говорил о чем-то.
Я думал, что привык слышать о смертях моих друзей и родственников, но эта смерть потрясла меня более, чем чья-нибудь.
Свободное копирование
