Я провел с Аллой девять дней, когда услышал, что полк движется на центральный фронт на Молочную. Распрощался с Аллой. Жалко было расставаться. Настроение у меня в первый раз было подавленное.
Петр надо мной трунил, что я сидел в Маячке только из-за Аллы, кто-то ему сказал, что я у нее жил. В ответ я ему показал замшевый мешочек, я его носил с крестом вокруг шеи. В нем были все осколки из моих ног. Мне еще очень трудно было снимать и надевать сапоги.
Мы прошли через Агайманы к реке Молочной. Что происходило на фронте и даже где он — мы не знали. Остановились на утесе над Молочной. По ту сторону реки расстилались заливные луга.
Подошли кухни. Мы сидели на краю и ели. Солнце было еще высоко. Над головами нашими вдруг появился аэроплан. Кто-то сказал:
— Ишь ты, сукины дети, летают, а пользы от них нет.
— Да они нашим пушкарям помогают.
— Что им помогать-то, у них все равно снарядов нет.
— Ну, чтобы не тратили, какие есть.
Вдали появились клубы пыли.
— Это, брат, конница!
— Да не наша, у нас столько лошадей нет.
— Смотри, смотри, разворачиваются.
Направо в изгибе реки деревня.
— Смотри, они туда прут!
У меня екнуло сердце. Боже, сколько их. В первой линии 12 эскадронов, а за ними пыль еще шире. Петр Арапов глядел в бинокль.
— Кто это такие, господин ротмистр?
— Думаю, буденовцы, — сказал Петр спокойно.
Они шли шагом.
— Там бригады четыре, может, больше, процедил Петр.
В этот момент загремела артиллерия. Низко над красными стала рваться шрапнель.
— Это наши! Это наши!
И вдруг из деревни выскочила конница. Эскадроны в сомкнутом строю обрушились на фланг красных. Мы сидели, разинув рты. Даже до нас доносилось „ура”. Смешавшиеся эскадроны крутились на месте. Часто вырывались, поворачивали на карьере и бросались обратно в толкотню. Аэроплан кружился над полем, нырял и тогда слышна была трескотня. Все новые и новые части разворачивались, повертывали и ударяли в смешанную кучу. Пыль стояла невероятная.
Лошади без седоков сотнями носились по равнине. И вдруг вся эта масса конницы стала уходить дальше и дальше.
— Мы их разбили! — воскликнул кто-то удивленно.
Но не прошло и нескольких минут, как они снова появились, ближе к Молочной. Из деревни опять вырвалось эскадронов шесть и обрушились на уже бескомандную толпу. Мы увидели сдающихся. Они выскакивали с поднятыми руками и спрыгивали с лошадей.
Наш привал растянулся. Все сидели, как в театре, глядя на бой в изгибе реки Молочной. Мы были потрясены видом боя, как зрители. Была колоссальная разница — быть в бою самим или обозревать побоище с бельэтажа. Напомнило мне цветную гравюру Лейпцигского сражения у нас дома, только тогда люди еще заботились, как они выглядят: полки были одеты в цветные формы, и легко было отличить товарищей от неприятеля. Теперь единственная разница была — погоны и кокарды, в пылу боя трудно и различить.
Бой кончился. Ясно, наши разбили неприятеля, отомстили за Егорлык.
Мы спустились через мост в Лихтентал. Это была большая молоканская деревня, с широкими улицами, прекрасными домами во фруктовых садах. Когда мы вошли, вся улица была набита конницей, и это была только часть тех, кто был в бою.
Моя подвода остановилась против коновязей эскадрона 16-го Иркутского гусарского полка. Они были в великолепном настроении. Узнав, что мы спешенная конница, они хвастались, что довольно для нас лошадей набрали.
Я пошел по дворам посмотреть на захваченных лошадей. Они были выхоленные, седла хорошие. Конечно, как всегда, все участники рассказывали свои истории, друг с другом не совпадавшие. У красных было 5000, 7000, 10000, 15000 и т.д. Командовал ими „сам Буденный”, „Антонов”, „Жлоба”, „Крыленко” и т.д. Захватили 5000, 7000 лошадей, 6 батарей, 8 батарей, 3000 пленных ит.д.
Наша дивизия уже ушла на север, и 2-я вытягивалась ей вслед.
Только на второй день, встретив Андрея Стенбока, узнал, что произошло. Конница, оказывается, была Жлобы, всего 5 бригад (вероятно, тысяч шесть) с семью конными батареями и приблизительно 300 тачанок.
Свободное копирование
