В это время мои родители редко бывали в Хмелите. Оба были заняты в Вязьме и приезжали, вместе или отдельно, на день раз в неделю. Но тем не менее дом был полон.
Как и раньше, летом появлялся гувернер. Гувернантки жили постоянно. Они нас учили вне школы литературе, французскому, английскому, немецкому, истории, математике. Летом занятия были по два, по три часа в день.
В 1915 году должен был приехать студент по имени Найденов. В ожидании моя старшая сестра и я написали на бюваре в его комнате „Правила Хмелиты”. „Во-первых, все в Хмелите сумасшедшие.” „Во-вторых, никто ничему не удивляется.” „В-третьих, мы всех принимаем радушно, и от них самих зависит, счастливы они у нас или нет.” И под конец — „У Волков жить — по-волчьи выть.”
Мы решили, что в зависимости от того, как Найденов это все примет, мы узнаем, какой он человек. Он приехал — очень большой, сильный малец, с бельмом на одном глазу и добродушным выражением лица. Пошел в свою комнату, вышел и сказал: „Принимаю все условия и буду выть по-волчьи.” Мы сразу его полюбили. Он был прекрасный человек, веселый и предприимчивый.
Я не помню ни одного дня в моей жизни, когда бы я скучал. Мы всегда были заняты чем-нибудь с раннего утра до позднего вечера. Если я не был занят коровами и скотным двором, то — засевами, уборкой урожаев, молотилкой, лесничеством, охотой, изучением истории, собиранием камней, марок, жуков, запоминанием наизусть стихов, чтением. Меня интересовали истории полков и военных судов разных флотов.
К нам приехала на лето семья Белевских. Они были москвичи. Граф не приезжал, а графиня (тетя Маруся) с тремя дочерьми и сыном моих лет провели лето. Я никогда себе не представлял, что дети, жившие в городах, были столь наивны. Для них деревенская жизнь была так же непонятна, как мне городская. Они были воспитаны гораздо строже, чем мы, и даже отеление коровы для них было „открытием”. Я думаю, что сперва они нас считали какими-то ‚, варварами”. Разговоры мои с моими сверстниками, деревенскими мальчиками, им, я думаю, казались неприличными. Это были две совершенно разные культуры.
Кроме них, проводил лето у нас дядя Сережа Сазонов и приезжала графиня Бобринская („товарищ Варвара”). Она, кажется, была эсерка и несла, как всегда, невероятную ересь, которой всех веселила. Мой отец ее страшно дразнил: „Варвара, ты забыла привезти с собою спицы.” — „Да зачем они мне, я ж не вяжу.” — „Как зачем? Чем ты будешь вязать, сидя у эшафота?” Она была сестрой милосердия, большая, толстая, и не замужем. Я не знаю, что с ней случилось, когда началась революция.
В то время приезжало много народу, на день, на два. Я слушал все разговоры за столом, не упуская ни слова.
Дядя Сережа рассказывал о довоенных переговорах, которые шли с Англией из-за Персии. Это было до войны. Немцы строили железную дорогу из Константинополя в Багдад и оттуда в Басру. Они договорились с турецким и персидским правительствами построить ветку из Моссула в Тегеран. Англичане этого страшно боялись. В Персии влияния двух держав — России и Англии, разделяли страну на северную русскую и южную английскую. Тегеран был в русской сфере влияния, и эта железная дорога касалась больше России. Россию это тоже волновало, боялись немецкого влияния в Персии. Поэтому Сазонов стал переговариваться с Германией и наконец уговорился с ними, что железную дорогу от турецкой границы до Тегерана будут строить русские. Англичане сейчас же обвинили Россию в том, что она вступила в сговор с Германией. Отношения между Англией и Россией сильно пошатнулись. Дядя Сережа говорил, что это было неудобно из-за Антанты. Чтобы улучшить отношения, устроили визит английского флота в Кронштадт. Он очень не любил английского посла Бьюкенена, который, он говорил, интриговал с кадетами и эсерами в Думе.
За обедом обсуждали разных политических деятелей. Мой отец, например, очень не любил Извольского, говорил, что он был „своекорыстный карьерист”. Дядя Сережа его защищал и говорил, что он был очень умен и хороший дипломат. Мой отец говорил, что он „мог быть и тем и другим”. Мой отец считал несчастьем, что так внезапно умер Лобанов-Ростовский, в конце века бывший министром иностранных дел. „Был бы он жив во время Боснийского кризиса, он бы так англичан скрутил, что они не посмели бы после этого разрывать с нами соглашение.” Дядя Сережа соглашался насчет Лобанова, но возражал, что у англичан и французов всегда извинение, что у них „демократия” и правительства меняются каждые четыре или пять лет, и они всегда ссылаются на перемену мнения публики. Мой отец говорил: ‚Договор, договор, и при чем тут мнение?” О Горемыкине отец говорил: „Он честный человек без всякого воображения и настойчивости’’ Про Хвостова-племянника: „Он умный прохвост.” Много говорили о Столыпине. Оба соглашались, что Столыпин был единственный после Витте государственный человек. Мой отец даже говорил, что он был единственный великий деятель в Европе за последние сто лет. Дядя Сережа говорил: „Ты забыл Бисмарка.” — ‚,М-да, — отвечал мой отец, — но я его ставлю на третье место, после Сперанского.”
Свободное копирование
