Для крестьян главным доходом кроме молока был лен. Было конечно очень удобно, что Вязьма была центром льняной промышленности, а Хмелитская, Григорьевская и Старо-Сельская сыроварни брали все молоко.
В июне, между первым сенокосом и первым урожаем было три-четыре недели. В это время случалось большинство деревенских пожаров. Все об этом знали наперед. Какой-нибудь крестьянин приходил к моему отцу или управляющему и говорил, ‘что дом его старый, что нужно бы построить новый дом, да денег у него сейчас нет. Разговор был теоретический, крестьяне говорили ‚в общем”. Но и отец мой знал, и крестьяне понимали, что мой отец знал: такой разговор был просто предупреждением, что дом мог сгореть.
Тогда случался пожар. „Ах, несчастье, выгорел я, да и сарай захватило.” Это значило, что ему нужны были бревна и на дом и на сарай, да доски и жерди. „„А крыть-то чем будешь?” — „Ла не знаю. Черепицей думал покрыть.” — „Не успеешь, брат, черепицей, да и черепицу негде достать. Да у тебя же солома подходящая есть?” — „Есть.” — ‚,Гак ты на Вазузу поезжай. Сколько тебе нужно бревен и досок? А солому тут подберешь.” — „„Ну спасибо, я как-нибудь это отработаю.”
Но никто никогда не ожидал, что это будет оплачено. Это было традиционно. Сгорел, значит помещик все материалы на отстройку даст. Крестьяне никогда не эксплуатировали этого. Если горел, то значит, действительно, дом был старый.
Иногда только по неосторожности и ветру выжигал соседа. Тогда были ссоры. Приходили жаловаться моему отцу: „де, Иван поджег меня нарочно”. Мой отец старался их мирить и оба ездили на Вазузу подбирать бревна. Это в конечном счете не было несчастье, дома отстраивали быстро и лучше старых. И никто это поджогом не считал.
Свободное копирование
