Началась вторая мировая война.
Но вся остальная страна, помимо двух западных военных округов, жила обычной жизнью; присоединение новых территорий еще не совершилось - была только превентивная оккупация.
В сентябре Нина сдавала аспирантские экзамены в Институт Герцена - Михаил Павлович Алексеев (впоследствии академик) не побоялся ее «плохой анкеты», - да и из Большого дома стали возвращаться одиночные арестанты.
Тем же сентябрем - еще не кончились Нинины экзамены в аспирантуру - как-то позвонил телефон, и чей-то голос предупредил, что сейчас домой придет Яков Миронович Магазинер. И действительно, примерно через полчаса позвонили в дверь, и явился мой тесть. Пришел он в том же своем синем костюме, сильно поношенном и помятом, и сам имел первый день или два довольно помятый вид. Началось ликование, хотя я невольно возвращался к мысли, что у моих на Скороходовой такого ликования не будет.
Как и большинство возвращающихся из тюрьмы или концлагеря, Яков Миронович почти ничего не рассказывал о пережитом. Конечно, все выходящие давали подписку «о неразглашении» с указанием статьи уголовного кодекса, карающей за таковое, но главное все-таки было не в этом: так точно и пережившие осаду Ленинграда обычно ничего не рассказывали о пережитом во время блокады. Возникает какой-то рефлекс психологической самозащиты. О тюремном быте, о том, как в одиночках сидело по двадцать пять человек, а в общей камере - по сто и двести, как спящие переворачивались с боку на бок по команде, как новенького укладывали у параши (к которой стояла очередь), а ветерану давали место у окна, и о многом другом я узнал позже от Иосифа Давыдовича Амусина и других. От Якова Мироновича мы узнали - и то очень постепенно - очень постепенно - лишь немногое.
На вопрос: «В чем тебя обвиняли?» он рассказал, что следователь первоначально предложил ему сознаться в том, что он террорист-диверсант, на что он отвечал:
- Посмотрите на меня: разве я похож на бомбиста? - Следователь взглянул на добродушное лицо ученого в светлом пушке волос и сразу перешел на другой вариант:
- Ну, тогда экономическая контрреволюция: вы же работали в «Экспор-тлесе»?
На вопрос: «Тебя били? Пытали?» Яков Миронович отвечал уклончиво:
- Нет такого места в теле человека, которое не могло бы причинить ему невыносимую боль.
На вопрос, кто на него донес, он не отвечал.
Много позже Яков Миронович рассказал, что от него требовали сообщников, и он каждый раз называл имя умершего.[Как мы теперь (1991 г.) знаем, тот же прием на своем следствии применил Гумилев; но ему это не помогло.] Пока они выясняли, что этот человек умер, его оставляли в покое. Затем все начиналось сначала. В конце концов его «отцепили» от коллективного дела, к которому его «шили» (со своими «соучастниками» он был совершенно незнаком) - и вследствие этого он задержался в тюрьме до момента, когда было сочтено политичным выпустить тех, кто еще не расстрелян и не отправлен в лагерь - чтобы народ знал, что НКВД делает различие между виновными и невиновными.
Я не решался спросить его напрямик - каков порядок расстрелов. Вместо этого я написал вопрос на бумажке и вложил ее в справочную книгу, которую он часто открывал. Когда в следующий раз я взял книгу, бумажки в ней не было.
Свободное копирование
